Отрывок из моей книги "Тайна храмового налога, или Иисус против Баала".
Архетип «фальшивого принца» получает в Евангелии ещё одно поразительно конкретное воплощение в сцене суда у Понтия Пилата. Перед народом оказываются два человека: Иисус Христос и Варавва,и здесь возникает символизм, который трудно считать случайным. Имя Вараввы происходит от арамейского Bar-Abba (בר־אבא) - «сын отца». Таким образом, перед народом оказывается парадоксальный выбор между двумя “сынами”.Некоторые древние рукописи Евангелия от Матфея даже содержат форму имени «Иисус Варавва» (Ἰησοῦς Βαραββᾶς) (считается, что изначально, в древних рукописях Евангелия от Матфея было имя «Иисус Варавва», но потом, по этическим соображениям переписчики удалили имя «Иисус»), что усиливает драматизм сцены: перед толпой стоят два «Иисуса», Иисус Христос - Сын Отца и Иисус Варавва (сын отца). Это поразительное совпадение. В этом эпизоде архетип ложного сына (принца) впервые проявляется в исторической форме. Варавва — мятежник и убийца, человек насилия и политического восстания. Он воплощает тип мессианского ожидания, понятного толпе: освободителя, который приходит через силу.
Христос же предлагает совершенно иной путь — царство, основанное не на мече, а на любви и жертве. Выбор народа становится символическим. Освобождается ложный «сын отца», а истинный Сын Отца идёт на крест. Но именно в этом парадоксе раскрывается глубочайший смысл искупления. Виновный получает свободу, потому что невиновный принимает его участь. Варавва оказывается образом человечества, которое освобождается благодаря жертве истинного Сына. В этом смысле сцена с Вараввой становится не только драмой судебной ошибки, но и архетипическим моментом истории: мир предпочитает ложного принца истинному. И потому этот эпизод можно рассматривать как своеобразный исторический прообраз будущего выбора человечества, о котором говорит христианская эсхатология: «Я пришёл во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придёт во имя своё, его примете» (От Иоанна 5.43). Если Варавва — временная подмена истинного Сына, то в конце истории, согласно апостолу Павлу, появится фигура, которая попытается совершить эту подмену окончательно — «человек греха, сын погибели» (2 Фессалоникийцам 2:3).
Так Варавва становится переходным звеном между древними образами ложного царства (Баал-Мелькарт) и эсхатологической фигурой антихриста — архетипом последнего и наиболее убедительного «фальшивого принца».