Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Он бормотал не про тех, кто жёг и добивал (про этих он в принципе говорить и думать не хотел и не мог). Про тех, кто рассуждал о правых и виноватых.
Мы так и не поняли, почему им, не любящим режим в собственной стране (а кто его любит-то?), обязательно надо было и самим становиться нЕлюдью, которая спокойно может смотреть на то, как горит живой человек, и про что-то еще там рассуждать. Но с ними, тонкими, пишущими об искусстве, случилось именно это – они стали нЕлюдью.
Прошло 12 лет.
Уже 10 лет, как нет Юры; а пепел Клааса всё стучит, и я помню поименно всех тех, кто не ужасался человекофакелам, а рассуждал про их неправильное поведение.
Даже если бы я тогда была всей душою с майданом, я бы после этого в ужасе от него отшатнулась.
В совершенно лютом и непереносимом ужасе.
До сих пор непереносимом.
И мир, который молча на это взирал – для меня уже не человеческий.
До сих пор.
А потом прочла текст господина Быкова про то, что сгоревшие были сами виноваты. Вот сперва напишет про Пастернака, а потом – про заживо сожженных: «а чего они?».
Я давно вообще не разговариваю про всякий «победивший народ», который где- то вышел на улицу и снес какое-то там правительство, потому что этот вечно побеждающий на улице народ рано или поздно начинает с улюлюканьем выбрасывать людей из окон, сжигать людей живьем, разграблять музеи, громить мемориалы и памятники, весело ставить людей на колени на площадях, принуждая «каяться», и совершает еще массу таких же прелестных действий.
Кстати, как правило, это – молодежь. «Наше будущее».
А взрослые дяди и тёти – тонкие интеллигенты – аплодируют этой взбесившейся улице, хвалят её «светлые лица» и подбадривают её.
А я пытаюсь найти хотя бы 10 отличий всей этой прелести от знаменитых фотографий львовского погрома – и не нахожу. Стиль совершенно тот же.
Те же задорные молодые лица, весело раздевающие и избивающие беззащитных людей... Победившая улица мало изменилась за последние 100 лет.
Как и подзуживающая её интеллигенция.
https://t.me/shelestlive/15903

ОДЕССА.

Я 2 мая 2014 очень хорошо помню.
Мы с Юркой весной 2014 года были в Баден-Бадене.
Я тогда написала в fb – не столько для читателей, сколько для себя: «Выключаю телевизор и компьютер! Не могу, не хочу больше это видеть!».
Для меня тогда слово «Одесса» не было пустым звуком.
Теперь стало.
Но помню всё. Всё помню. Детство не сотрёшь.
И воспоминания 2014 года тоже не сотру из памяти никогда.
************
В Одессе жил мой дядя, папин младший брат, к которому я в детстве ездила на каникулы, жила в центре, в старинном доме на улице Короленко, и на даче в Затоке, на Каролино-Бугазе, прямо на берегу Днестровского лимана и через шоссе от моря и пляжа.
Мы, не покидая дядину дачу, вдвоем с кузиной бреднем ловили бычков в лимане, ели оранжевые персики прямо с дерева, моментально вымазавшись густым сладким соком с ног до головы, загорали на пляже, пили из носика громадного чайника разведенную водой белую Лидию и красную Изабеллу – там, на пляже, все затокинцы покупали разливное вино в большие алюминиевые чайники, детям тоже давали, разводя водой!
К дяде в огромный сад приезжали кооператоры-заготовители, и они обсуждали, сколько в этом году дядя им «сдаст вина» – виноград они называли только вином, никак иначе.
Мы дефилировали по Дерибасовской, зайцами ездили в трамвае со знакомыми вагоновожатыми, знали всех мороженщиков и всех точильщиков ножей в округе...
И домой я возвращалась чернущая, со смешным одесским говором, от которого меня потом с боем отучала мама.
Легендарные Привоз, Ланжерон, Аркадия, Молдаванка, Пересыпь – были для меня не пустым звуком и не словами из песни.
Одесса была любимым городом моего отрочества и юности, о котором я мечтала целый год – от каникул до каникул...
Однажды, в зимние каникулы, именно в Одессе я впервые в жизни вышла зимой на улицу в шубе и в туфлях на шпильках – дома бы меня за это убили, но дядя с тётей этого не знали, и поэтому не возражали... И я целый день, как большая, фигуряла на шпильках по одесским тротуарам...
Уже взрослой я была в Одессе на «Золотом Дюке», и снова чувствовала себя там совершенно счастливой, как в детстве. Там и тогда осуществилась и моя детская мечта: я жила в гостинице «Красная» и завтракала на террасе, мимо которой в детстве ходила, завистливо разглядывая сидевших за столиками...
Этот город и его особенный, ни на что не похожий мир, казались мне вечными, как Рим.
В последний раз я в Одессе оказалась в 1995 году.
И то, что там происходило, и то, как стал выглядеть мой любимый город, и всё вообще так больно садануло меня по сердцу, что больше я там не бывала: не хотела.
Но даже я не могла себе представить, не ожидала того, что случилось потом.
После мая 2014-го в Одессу я и подавно не хочу.
Когда стряслось 2 мая, мы с Юрой уже четвертый месяц жили в Германии, в Баден-Бадене – лечили Юру.
Жили там, обо всем происходящем на Украине говорить старались строго между собой, дабы не навлекать на себя воплей черноротых.
И всё время не могли понять – как это может быть, что одни и те же люди пишут, условно говоря, про культуру и искусство, а потом, в качестве «романтики майдана» постят фото милых барышень, изготовляющих бутылки с зажигательной смесью, которые потом кидают в парней из Беркута.
Мы с Павловым еще поначалу пытались спрашивать, понимают ли эти люди, что такое сжечь человека заживо? Как страдает при этом и плоть, и душа? Как долго страдает и как сильно?
А тонкие эти люди нам отвечали: «Ну, вы слишком эмоциональны!».
И мы перестали спрашивать.
После 2 мая мы никого уже ни о чем не спрашивали.
Только молча читали разборки между гражданами, обсуждающими одесскую Хатынь – кто первый начал, кто был прав – сожженные или сжигающие, кто не должен был так себя вести.
Вести себя так не должны были сгоревшие люди. Ну, или не сгоревшие, а просто прыгнувшие с крыши и добитые палками.
Мы с Юрой обсуждали это между собой тоже – вернее, я орала ему, полуживому, чтоб он не смел всё это читать и смотреть, вырывала из рук планшет, а он всё равно смотрел и читал.
И всё время бормотал: «это же просто нЕлюди какие-то...».

Прелесть какая! https://www.youtube.com/watch?v=TRqiCuo7PS0

Всё время думаю про историю.
Про то, что из неё нельзя вычеркивать ничего - ни славы, ни позора, ни предательства.
У меня к истории с ранней юности трепетное отношение.
Я боялась дышать, держа в руках подлинный артефакт.
Я считаю любые попытки уничтожения исторического наследия - варварством. Равно как и пересмотр любых событий истории с современных позиций...
Когда талибы взорвали афганские статуи Будд, я натурально рыдала: никогда никто их больше не увидит, а ведь они простояли тысячи лет...
Нельзя сносить памятники - не только прекрасные, но даже и уродские.
Потому что они - часть общей жизни и часть исторического ландшафта.
Представляю себе, если бы правоверные мусульмане-сельджуки после покорения Египта снесли бы Сфинкса и Пирамиды, мотивируя тем, что это - языческие памятники.
И мы - всё человечество - могли бы остаться без них...
Нельзя переписывать вчерашний день только потому, что он не согласуется с сегодняшней повесткой.
Он был, этот день.
В нём жили, любили и страдали миллионы наших же собственных прадедов. Их что, тоже теперь вычеркнуть? Когда я еще в юности работала в ЛГИА младшим архивариусом, в Фонд Декабристов по каким-то своим делам вошёл великий и ужасный Иван Владимирович Владимиров, зав. отделом (будущий директор Ленинградского Государственного Исторического архива Министерства внутренних дел СССР). Он тихо ругался себе под нос, не замечая меня. Я прислушалась. Он нехорошими словами поминал Карамзина: "Николай Михалыч, а вот нахер было всю историю Иоанна переписывать? Сейчас из-за вас и концов не найти!".
Нас еще на первом курсе института предостерегали от "вульгарной социологии". От попыток рассматривать и оценивать исторические события и деяния с сегодняшней точки зрения.
Нам объясняли, что таким образом мы, сами того не замечая, подкладываем мину и под самих себя - ибо и мы стали такими, какие есть, благодаря тому, что предки были тогда и такими.
Мы сами - продукт тех эпох.
Менять историю - это лишать человека знания о самом себе, понимания, откуда он взялся и почему он такой как есть...
Но меня не покидает ужасное ощущение, что кому-то именно это наше знание очень мешает, и потому это знание торопливо истребляется по всей планете, заменяясь нелепыми мифами...
Нас, что-то помнящих, уже и так единицы. А скоро не станет совсем.
Останутся лишь хорошо промытые мозги и люди, уверенные в том, что история человечества началась персонально с них.

Виталий Мельников и его фильмы.

А если включить в этот фильм документальные кадры хроники тех времен, когда Мельников жил на родине (военные годы), поступал во ВГИК (1946) и т.д. и т.п, то сам собою возникнет тот художественный образ, который безусловно важен в биографии этого мастера: он никогда не жил «поперек времени» (как, скажем, Тарковский); он никогда (во всяком случае, творчески) не «пристраивался» к временам (как большинство его современников); он просто жил во времени, но чуть отстраненно.
Он никогда не был «в моде», в «обойме», даже когда занимал важные кинематографические посты; но он и никогда не выпадал из кинопроцесса, даже когда из него надолго выпали почти все режиссеры поколения Мельникова.
Он художник, который буквально создан для того, чтобы сострадать человеку.
Возможно, последний на сегодня. Возможно, уже единственный.
Но пока он есть, мы все знаем, что нас хоть кому-то жаль.