Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Бертолуччи. 85.

Весь остаток фильма я прорыдала – мне уже было ни до чего… Павлов, насмерть перепуганный, держал меня за руку, боясь, что я сейчас начну рожать. Но я не начала – я уже тогда была толстокожая.
И только пару лет спустя, когда в институте Театра, Музыки и Кино заказали из Госфильмофонда эту картину в хорошем контратипе, мы смогли посмотреть ее уже нормально и в нормальном состоянии, и вновь были захвачены этим мрачным эпосом, этой мощной древнеримской сагой, этим, идущим три с лишним часа революционным гимном, в котором выживает и побеждает новое, сильнейшее, но гибнущего старого было смертельно, до разрыва аорты, жаль…
«Последний император» оставил нас обоих равнодушными. А Бертолуччи был как бы уже «свой», не небожитель, подобно Феллини и Висконти, а наш современник, «простой великий режиссер», и про него хватало и духу, и смелости говорить и писать: «усталость мастера»…
А 3 года спустя, когда я на Берлинском фестивале увидела «Маленького Будду» – у меня случился разрыв шаблона. Мои глаза видели старомодную, традиционную, скучноватую «бабушачью» картину, а в душе вставал образ невероятной ценности и цельности, и то, как великое предначертание меняло судьбу обычного ребенка, заставляло задумываться о том, а что это вообще такое – великое предначертание, которым я так грезила в детстве и юности, и настолько ли это хорошо для человека – великое предначертание?
«Ускользающая красота» застала меня в миг ускользания моей молодости… Я ощущала это тогда невероятно остро – я превращалась из той, кого всё еще окликают на улице «девушка», в кого-то иного, и не знала, что с этим ощущением делать.
Фильм в моей жизни случился вовремя. Еще пару лет назад я бы скривилась и сказала, что эта вся живопись и эти все перламутры – для старикашек, что кино – неразбери-пойми про что. И что у Бертолуччи остыла кровь.
Но сейчас я таяла в дымке вместе с Тосканой, смотрела с нежностью и любовью – как смотрел старый художник с лицом некогда непобедимого Жана Марэ, побежденного возрастом.
Я уже не могла самоидентифицироваться с расплывчатой юной Лив Тайлер, состоявшей тогда из одних огромных вишневых губ, но я всё еще могла её понять – я совсем недавно была такой, как она…
И все эти нечаянности, все эти не слишком острые вожделения не слишком брутальных мужчин, вся эта затаённая ускользающая печаль неизбежных расставаний всего и вся, оставили во мне долгий тёплый след…
Но печаль была еще и в том, что я больше уже не узнавала в этих фильмах своего мятежного Бернардо Бертолуччи, своего жестокого и безоглядного Бернардо Бертолуччи.
Мне его подменили.
Это был не он, кто-то другой. И мне моего Бернардо Бертолуччи ужасно не хватало, словно он меня бросил, словно он мне изменил.
Я уже понимала, что «Мечтатели» не станут возвращением былого. Так и вышло.
Это был фильм нежный, одновременно и порочный, и чистый, тонкий и мудрый… Мудрый и терпеливый, как любящий отец.
Но я не чувствовала себя годящейся ему в дочери, я хотела в нем по-прежнему видеть мужчину, воина. Я не хотела шалаша в квартире, а хотела его на поле брани и ристалищ. Я хотела прежней звонкой поступи Командора.
Но я была бессильна…
...Когда родители на цыпочках вышли из комнаты, в которой застали трио своих голых спящих детей, я снова испытала когнитивный диссонанс: мне ужасно были милы эти родители, но среди них третьим – добрым и мудрым – был Бертолуччи. Они словно похитили его у меня и оставили себе…
И только когда его не стало, я ощутила, что он, в сущности, был близким мне человеком, которого я обожала и боялась, на которого сердилась и обижалась, которого ревновала, и которого со мной больше нет.
Узнав о его смерти, я начала было писать про него текст – совсем не этот, совсем другой, практически, некролог.
Начала и сколько-то уже написала.
Компьютер моргнул, и текст исчез.
Маэстро, я думаю, намекнул, чтоб я просто помолчала. Пока во мне не созреет то, что я в самом деле должна была написать.
И оно созрело.

БЕРТОЛУЧЧИ.
85.

Бертолуччи и я.
Он был первым из итальянских корифеев, чья карьера началась и прошла на моих глазах.
Не кем-то, кто уже был великим до меня, а тем, кто стал при мне.
Он в 1967 году вместе с Дарио Ардженто и Серджо Леоне сочинял сценарий фильма «Однажды на Диком Западе» – фильма, который я увижу только через 20 лет, и полюблю неистово и навсегда.
Он в 1970-м снял картину «Конформист», на которую я, первокурсница, летом 1971-го проникла в кинотеатр «Ленинград», где шли показы фильмов Московского фестиваля, употребив всю свою еще детскую хитрость: я с независимым видом прошла впереди взрослой пары с билетами, так, словно я с ними, и у них потом требовали третий билет – а я уже спряталась, и сидела, не дыша, в зале, и смотрела, как исповедуется передо мной Трентиньян, и как его то корежит от собственной исповеди, а то вдруг он внезапно преисполняется наглого самодовольства от этого «раздевания». И я понимала, каково могущество художника, умеющего рассказ о чьем-то ничтожестве превратить в оглушительной мощи и величия зрелище про то, как велик мир и как мал и ничтожен в этом мире человек.
Я тогда впервые поняла, как интеллигенты могли стать фашистами: Бертолуччи безжалостно поведал о блеске и обаянии фашизма, о его подавляющей мощи, и еще об его умении пролезть внутрь человека через крохотные лазейки, оставленные самим человеком…
На «Последнее танго в Париже» в 1973-м в Ленинградский Дом Кино мы, правдами-неправдами, протырились уже вместе с Павловым.
Мы были третьекурсники, молодые влюбленные супруги, считающие себя взрослыми, и как завороженные смотрели фильм про людей, создавших для себя персональный то ли рай, то ли ад на двоих. И они были наги и безымянны, они были жестоки и нежны друг к другу, они лгали и насиловали, не считаясь с криком и плачем партнера, а потом вжимались телом в тело, согревая друг друга… Это было мощно и страшно настолько, насколько вообще может быть мощной и страшной война – неважно, ведут ее страны с пушками и армиями, или просто голые мужчина и женщина…
И это было прекрасно, как только может быть прекрасно соитие, в котором неважно, кто ты есть, чем ты занимаешься и как тебя зовут, важно только то, что вы – это «он» и «она». И в этой их анонимности, как выяснилось, и была главная радость этого войнообразного соития, этого битвообразного секса.
А потом он захотел переделать войну в мир, захотел вернуть себе свою личность, своё «я» – и это его погубило.
Мы были оглушены, и, не скрою, настроены экспериментировать… А в промежутках между экспериментами мы снова и снова вспоминали, как он сидел в углу, голый, в позе эмбриона, и как она царапала и грызла пол от унижения…
«Двадцатый век» в начале января 1977-го мы, юные кинематографисты, смотрели в Доме кино уже на законных основаниях: у нас были приглашения. Я была глубоко беременна – на сносях. Мы с умным видом и ироническими усмешками разговаривали о том, как был у нас в прокате порезан «Конформист», и, конечно, о том, как порежут еще не виденный нами «Двадцатый век» (мы уже знали, что он приобретен для советского проката: итальянские кинематографисты были фаворитами Госкино и их фильмы – даже самые неоднозначные – Госкино исправно закупало, но, разумеется, резало нещадно).
Мощная сага, полная крови и пота, гнева и ярости, варварства, обманутых надежд и экстремальных порывов, затянула и вела за собой. Мы сидели в совершенном потрясении от похорон Джузеппе Верди, от мрачного величия народного горя, от скопища на экране молодых титанов – Роберт де Ниро и Доналд Сазерлэнд, Жерар Депардье и Доминик Санда были тогда для нас молодыми актерами, молодыми львами, а Бёрт Ланкастер рядом с ними – гуру и небожитель.
И тут Сазерлэнд изнасиловал и убил ребенка.
Мальчика, в ботиночках и гольфиках, – раскрутив его за ноги и ударив об угол…
Я со стоном схватилась за живот, и ринулась было из зала – но где там выйти, – когда сидят в проходах и стоят по стенкам?

Сказка.

Жила-была бедная девочка.
Нет, девочка была из хорошей питерской интеллигентной семьи, но именно потому, что из интеллигентной, у неё никогда не было тех вещей, которые бывали у других девочек. Тоже из интеллигентных семей, но не настолько.
Потому что мама и папа девочки всегда «были выше этих пошлостей», и немногие имевшиеся деньги тратили на книги, на билеты в театр и на посещение выставок и концертов в других городах, а сами одевались кое-как и девочку одевали тоже так же, даже не спрашивая, нравится ей быть «выше пошлостей» или нет.
Потом девочка вышла замуж за мальчика из состоятельной семьи, потом мальчик и сам вдруг стал зарабатывать столько, что хватало на финансовую поддержку всех домочадцев (включая обе родительские семьи), а девочка, наконец-то, могла себе позволить всё, что ей хотелось.
И она позволяла без стеснения.
Ооооочень дорогие вещи покупала.
И ооочень им радовалась.
Дня два или три.
Потом она обнаруживала, что эти ооочень дорогие вещи ей не так уж и нравятся, и что они в быту довольно неудобны, что вообще, получив их, она тут же переставала их хотеть, но хотела новых. А эти не продавала на e-bay, а раздаривала (потому что муж её становился всё богаче, несмотря на большие расходы).
Но девочка была из интеллигентной семьи, как мы помним. И потому раздаривала не с видом высокомерного благодеяния, а с формулировкой: «Да ну его/её/их (зонтик, допустим, или сумку, или туфли ценой в пару-тройку моих месячных заработков), что-то не идёт он/она мне. Подумала – отдам-ка тебе, ты же всё равно сама себе такое не купишь!».
Вот и сейчас прислала мне подарочек на 8 марта (который пришёл с запозданием – по случаю отключения интернета в моём районе).
Отследив, что посылка доставлена, она мне позвонила из своих заморских краёв и сказала: «Ир, я тут платьишко себе к лету прикупила (и назвала умопомрачительную итальянскую фирму), да мне оно что-то не к лицу, Я и подумала, что тебе пойдёт – ты же лён любишь! Там, правда, пуговицы дурацкие, роговые, но ты уж их сама поменяй, ладно?».
Платье оказалось восхитительное – васильковое, тонкого льна, в пол, на пуговицах до самого низа – можно носить расстегнутым хоть до пупа.
Я ему очень обрадовалась, хотя у меня и у самой льняных платьев на лето – как у дурака фантиков, но такого нет.
А пуговицы и в самом деле дурацкие, хоть и роговые. И я их, конечно, поменяю.
И подумала я себе:
Хорошо, когда бедные девочки из интеллигентных семей становятся богатыми дамами. Во-первых, эта «бывшая бедная» родила, вырастила и хорошо воспитала своему богатому мужу троих прекрасных детей. Во-вторых, мой друг – именно он, а его жена уже впоследствии стала моей подругой, и с её лёгкой руки у меня и сумка шанель есть, и роскошный шанелевский зонт (которые я бы и в самом деле себе никогда не купила), а ему это в радость, потому что он – не чмо и жлоб, а щедрый и широкий человек, и тоже любит делать подарки.
Юра у меня тоже был такой, хоть и с гораздо меньшими возможностями, чем этот мой друг.
Я жадных не люблю, а щедрых и лёгких к деньгам – всегда обожала. И сама я с деньгами даже не легка, а легкомысленна. Но, Господь за это мне и даёт покамест, спасибо Ему.
А мне сейчас как раз позарез была нужна маленькая радость.

Ну, слава яйцам, а то мне прям за Миллера с Сечиным тревожно было. 🤐😠 https://t.me/tuckerrus/29130

https://t.me/mardanaka/38409

Священник Илия Павлов:
Дорогие друзья!

14 марта - день особого поминовения усопших, 2-Я ВЕЛИКОПОСТНАЯ РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА.
В этот день в храме Апостола и Евангелиста Луки (СПб, Соляной пер., 13) будет совершаться заупокойная литургия и Вселенская панихида. Начало в 10:00.
Приглашаем всех помянуть усопших сродников, друзей и знакомых.
У тех, кто не может присутствовать на службе – есть возможность подать заупокойные записки виртуально – прислать имена на WhatsApp или Telegram, на номер +7-921-756-51-02.
Для пожертвований к этому телефонному номеру привязана банковская карта (банк "Санкт-Петербург") или на карту Сбербанка 5469 9802 8813 9963.

Упокой Господи души усопших раб Твоих!