Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Пока был папа – все знали, что нерешаемых проблем не бывает. Папа решал всё. Пока был папа – никто из нас ничего не боялся. Вообще ничего, потому что папа мог выручить из любой передряги. А очень многих передряг смог просто не допустить.
И он цементировал семью.
После его смерти семья стала стремительно распадаться, фрагментироваться. Но именно папа во всех нас, своих детей и внуков (и в их мужей и жён, которых тоже считал своими детьми), сумел намертво вложить это чувство семьи, ее острой необходимости, ее неотменимости, важности всех ее горизонтальных и вертикальных связей.
После его смерти семью, как умели, понесли на своих плечах мой брат и мой муж. Но у них уже были разные представления о том, как это делать, и начали появляться «зазоры и швы».
Сейчас из мужчин в семье остался лишь мой сын.
Но папа успел стать для него не просто любимым дедом, а и лучшим другом. Если мой взрослый сын сегодня кому-то и подражает в своей собственной жизни – то именно моему отцу.
Круг замкнулся.
А ниже – один из моих рассказов про папу.
Папа, я тебя помню и люблю.
************
ПРЕОДОЛЕТЬ ДВА СТРАХА.
Мне в нежном возрасте сперва сильно не повезло, и я попала в класс, где слово «умный» было ругательством.
Я в классе самая маленькая была, меня родители в школу затолкали в 6,5 лет, потому что я в садике уже всех достала – умничала и дралась, дралась и умничала!
Я росла в социально пёстром дворе, где дрались, курили в рукав, где дети из хороших семей гордились дружбой с хулиганами.
И в первой своей школе я быстро растолковала одноклассникам, что «самый умный» – не значит «самый слабый».
У нас в классе был главная сволочь и мразь – Колтышев, сын знаменитого профессора Колтышева. И он здоровый такой гад был, и бил всех портфелем по голове. Я гантель в портфель положила, и тоже ему так портфелем-то вмазала.
Мама потом орала, что я бедного Сашеньку убить могла.
А папа сказал, что там в башке у сучонка так и так ничего нет, и что таких хрен убьешь!
Я сегодня понимаю, что первой моей школой жизни, конечно, была не школа, а именно двор.
И вот, в связи с этим всем, вдруг вспомнила, как маму впервые вызвали в школу – по-моему, день на пятый или шестой после начала моего образования.
Я очень плакала и боялась этого, почему-то (не знаю даже, почему я поняла, что этого надо бояться?).
Но двое пацанов у меня стащили тетрадку (где мы палочки-крючочки рисовали), и стали ею перебрасываться. А я уже тогда знала (по двору): если у тебя утащили вещь и перебрасывают, последнее дело – метаться за ней. Сами отдадут. Есть способы.
Поэтому я подошла к тому, кто был ближе, и пнула ногой в живот. Тетрадка оказалась у меня мгновенно.
Но училка была в шоке от поведения маленькой девочки из хорошей семьи. Мама начала меня было ругать дома, но папа сказал ей кое-что, и она оставила меня в покое (в тот раз).
Он у нас был жутко непедагогичный (мама ему миллион раз это говорила, но он не внимал), и потому папа мне сразу объяснил, что бить надо было в морду.
И объяснил, что человек обязан в жизни преодолеть два страха – дать в морду и получить в морду.
Есть люди, которые их так и не преодолели, и потому всегда получают.
Я крепко запомнила.

День рождения папы.
Мама однажды запретила мне вывешивать их с папой фото – и её запрет действует до сих пор, потому что отменить его уже некому.
Но она не запрещала мне рассказывать про папу.
Мой отец, 20-летним лейтенантом, выпускником Сумского артиллерийского училища, попал в часть под Ровно за неделю до войны. Так что на фронт ему уходить не пришлось – фронт сам к нему пришёл.
Их батарею должны были отправлять в летние лагеря на учения. Пушки подготовили к транспортировке. Были сняты, отдельно упакованы, соскладированы прицелы. Упакованы и еще не соскладированы боевые снаряды.
Когда ночью внезапно начались артобстрел и бомбежка, он спросонку решил, что проспал, что учения начались без него – и страшно испугался.
Так и встретили войну 22 июня.
Палили без прицелов в белый свет, как в копеечку, на удачу: попадут – не попадут... Перемещались на восток – «выравнивали линию фронта».
Повоевал папа так вот до 17 сентября 41-го, его батарея была «счастливой»: до сентября дожили 2 человека. В других – выкосило вчистую.
За день до переформирования папе раздробило ступню, а заряжающему осколок попал под легкое. Заряжающий вытащил лейтенанта в санбат.
Папа выжил, заряжающий умер в санбате. С родителями заряжающего папа поддерживал связь до самой их смерти.
Ордена и медали догоняли его по госпиталям. Папа каждый раз удивлялся: отступающим особо на награды не расщедривались. Видимо, он не просто так отступал, но про подвиги свои он не рассказывал: говорил «стреляли и стреляли, что рассказывать...».
Он в госпиталях провел что-то больше полутора лет: доктора жалели молоденького лейтенантика 21-го года отроду, и пытались максимально сохранить ему ногу. В результате эту ногу ему резали 16 раз, и дорезали в конце концов почти до паха, он прошел все стадии газовой гангрены и чудом выжил, хотя могли с самого начала оттяпать по колено, и через пару месяцев отец был бы уже здоров.
Откочевав так по госпиталям, отец, после 16 операций, остался 22-летним инвалидом и начал жить сначала...
Мы с братом, малышами, играли его медалями и орденом, а потом потеряли их.
И документы куда-то подевались – родители не особо тщательно свои наградные документы хранили: тогда за них, кажется, ничего не полагалось, а если и полагалось, то они не любители были ходить и требовать льготы: отец был инвалид без ноги, ему каждый год приходилось проходить ВТЭК, и его доктор, смущаясь этой чьей-то глупости, всякий раз горько шутил: «Ну что, нога еще не отросла?».
Отец отшучивался: «Жду!».
Про свой последний бой отец говорил так: «Всех поубивало, остались вестовой, заряжающий раненый, да я, лейтенант. И так мне показалось обидно и унизительно вот так вот сдохнуть тут без толку и смысла, что мы втроем вытолкали на бруствер эту нашу пушку без прицелов, и прямой наводкой стали жарить, пока нас всех не поубивают. Ну, вестового убило, меня ранило, а заряжающий, который меня до санбата дотащил, умер в санбате от потери крови».
Папа на мои настойчивые расспросы сказал, что из их полка выжили 3 человека – лейтенант (он сам), майор и полковник. Все калеки. Это папины слова, не мои.
А на вопрос, что на войне было самым страшным, папа неизменно отвечал: «Погибать в 41-м, когда не знали, чем всё кончится... В 45-м погибать было обидно, а в 41-м – страшно...».
Он о своих наградах не говорил, а я и не спрашивала....
Из папиного наградного дела, которое я в прошлом году нашла на сайте «Подвиг народа»: «Во время боя личным почином выбросил орудие (батарею) на открытую позицию и расстрелял в упор наступающего противника и его технику; командуя подразделением, уничтожил противника превосходящей силы».
Я в жизни не встречала человека, более остроумного, чем мой отец. Там, где он бывал, всегда вокруг собиралась толпа и стоял ржач. Я его остротами и афоризмами по сей день пользуюсь и всегда они имеют успех.
Папа был главой всего нашего клана. Каменной стеной.

27 ЯНВАРЯ - День снятия блокады Ленинграда.
За время блокады на город было сброшено 150 тыс тяжелых артиллерийских снарядов и свыше 107 тыс зажигательных и фугасных бомб
17 августа 1943 - самый длительный обстрел Ленинграда. За 13 часов 14 мин немцы сбросили 2 тыс снарядов

Ежедневно от истощения умирали до 4 тысяч человек. Ели жмых, обойный клей, кожаные ремни, ботинки.
Служащие, иждивенцы, дети получали 125 гр хлеба в день; рабочие - 250; военизированная охрана, пожарные и истребительные отряды – по 300 гр.
Пекли блокадный хлеб из ржаной и овсяной муки с добавлением целлюлозы, обойной пыли, хвои, жмыха и нефильтрованного солода. Хлеб был черным и горьким на вкус
Самая холодная зима - первая блокадная, до -32°С
В это трудно поверить, но город жил! Работали театры, библиотеки, филармония, радио;
творили поэты, писатели, композиторы, художники

«Писала часто в ванной комнате. Положу на умывальник чертежную доску, на нее поставлю чернильницу. Впереди на полочке — коптилка..Я хочу остаться. Твердо хочу остаться на все страшное впереди. Голова кружится от утомления и слабости, но я скрываю свое состояние и усердно пишу, внутренне терзая себя за плохое качество работы»
Анна Остроумова-Лебедева

Многие художники переехали в здание Союза художников, соорудили нары, под тусклый свет коптилок, голодные, изможденные, замерзшими руками, дыханием отогревали краски и продолжали писать картины - свидетельства страшной блокады

Вместе встретили 1942 г. Стол накрыли белоснежной скатертью, на тарелках разложили сэкономленные кусочки блокадного хлеба и расставили блюда с разрисованными на них яствами
2 января в холодном Выставочном зале торжественно открыли Первую выставку своих работ
Зал вычистили, постелили ковровые дорожки.
Кто работал дома, с трудом везли картины на санках.
Каждый день на Выставку приходили 15–18 таких же изможденных ленинградцев - немыслимая цифра.

Среди художников, погибших в блокаду:
Павел ФИЛОНОВ, умер от истощения 3 декабря 1941 года

«…он лежал в куртке, теплой шапке, на левой руке была белая шерстяная варежка, на правой варежки не было, она была зажата в кулак. Он был как будто без сознания, глаза полузакрыты, ни на что не реагировал. Лицо его, до неузнаваемости изменившееся, было спокойно. Рука большого мастера, не знавшая при жизни покоя, теперь успокоилась»

Иван БИЛИБИН - всего пять лет как вернулся из эмиграции, на предложение наркома просвещения отправиться в эвакуацию, ответил:
«Из осажденной крепости не убегают. Ее защищают»

Работал над иллюстрацией к былине:
«Книга должна выйти, когда наступит победоносный мир»
Умер 7 февраля 1942 года

Леонид ЧУПЯТОВ:
«Я умру здесь, и моя семья, так мы решили…»

«Умирая, он писал картины. Когда не хватило холста, писал на фанере и на картоне.
Лучшая его картина темный ленинградский двор колодцем, вниз уходят темные окна, ни единого огня в них нет; смерть там победила жизнь; хотя жизнь, возможно, и жива еще, но у нее нет силы зажечь коптилку.
Над двором на фоне темного ночного неба — покров Богоматери.
Богоматерь наклонила голову, с ужасом смотрит вниз, как бы видя все, что происходит в темных ленинградских квартирах, и распростерла ризы; на ризах — изображение древнерусского храма. Душа блокады в ней отражена больше, чем где бы то ни было»
Из воспоминаний блокадника Дмитрия Лихачева

Шостакович рвался на фронт, но ему отказывали.
Тогда он вступил в ополчение, жил в Консерватории, дежурил на крыше, обезвреживал зажигательные бомбы и урывками,голодая, промерзая до костей, сочинял знаменитую Симфонию N 7 (Ленинградскую)

9 августа 1942г.в Ленинградской филармонии Симфонию сыграли музыканты оркестра под управлением Карла Элиасберга.
Полуживые, еле державшие инструменты в руках, они исполнили великую музыку так, что ленинградцы в осажденном городе окончательно уверовали в победу.

В 2022 г. Суд Санкт-Петербурга признал блокаду военным преступлением и геноцидом русского народа.
Из 2,5 млн ленинградцев в блокаду погибло 1,093 млн человек, из них 34 % дети до 14 лет.

Л.Чупятов. «Покров Богоматери над осажденным городом». 1941

@Лариса Бравицкая

Ефим Захарович Копелян говорил мне, девчонке, что никогда и ничего, хоть в малой мере достоверного, о Блокаде не будет ни написано, ни снято. Просто потому, что живые никогда не расскажут того, что знали мёртвые. И еще он сам рассказывал мне про то, как взял пайку, выпавшую из-за пазухи у женщины, на его глазах убитой осколком.
Пайка была на нее и на детей (такие вещи в то время определялись сразу, на глаз). Он понимал, что дети теперь тоже не жильцы.
И он очень долго объяснял мне, сколько мук он вытерпел, держа эту пайку в руках. Это были нечеловеческие страдания: всё его существо требовало немедленно запихать этот хлеб в рот.
Но сердце было сильнее желудка. А оно говорило: дети этой женщины погибнут, он всё равно не сможет их найти. Значит, надо отдать этот хлеб другим детям, которым эта пайка поможет выжить.
И он нес эту пайку до ближайшего детского сада (или детского дома - я не поняла толком). И донес. В память о погибшей и ее погибающих сейчас детях.
Они тогда все были такие.
Просто, история великого артиста до чьих-то деревянных мозгов, возможно, дойдет быстрее.
И сколько бы мне сегодня не рассказывали про спекулянтов и грабителей, про убийц и людоедов - я не хочу про них в связи с Блокадой ни думать, ни вспоминать: человечество не знает ни одной эпохи и ни одной страны, где не нашлось бы ублюдка и иуды.
Да и не судья я людям, сошедшим с ума от голода.
Но не о них помнят веками и не за них страдают тысячелетиями, а за Веру, Надежду, Любовь и мать их Софию.
Так и тут.
Каждый поминает тех, кто ему ближе. Я - героев. Кому-то важнее помнить зверей.
А про "цену смерти - спроси у мёртвых".
Они были мученики и страдальцы, даже самые грешные - немыслимой, нечеловеческой ценой смывшие все свои грехи.
Они все в раю. Светлая им всем память.
Я по ним всю жизнь плАчу.
Я не понимаю и не пойму людей, которые, вместо того, чтоб в очередной раз выяснять, кто виноват в том, что случилась Блокада, просто не соберутся и не поедут в этот день на Пискаревское?
Тут-то им кто мешает?
Не делая из этого политическую акцию - пойдите на это страшное кладбище - встаньте там на ледяном ветру, постойте так хотя бы час, почувствуйте это всё, пострадайте сами - физически, помяните страдальцев и героев.
Если, конечно, вы в самом деле по ним скорбите, а не преследуете какие-то свои, далекие от блокадной памяти, цели.
С Днём снятия Блокады, любимый город!

Про Блокаду.
82 года тому назад, 27 января 44-го, полумертвый город ликовал, пел и обнимался - про это сотни людей писали.
Все, кто мог ходить, выползли на улицы - смотреть салют.
Я не нашла фото, которое видела где-то год назад - крупный план: ленинградская толпа остролицых людей ликует на Стрелке. Для них было счастье.
Почему вдруг для их правнуков это стало горем - на совести самих правнуков.
У меня нет ответа на этот вопрос. День, когда замкнулось кольцо осады они не отмечают, как и 22 июня.
Днём горя и слёз они почему-то всегда выбирают именно день снятия Блокады и День Победы.
После выхода из декрета я никак не могла отоспаться.
И, выйдя на работу, засыпала иногда прямо на рабочем месте, за письменным столом. Мне было немыслимо стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. А моя начальница, Царствие ей Небесное, меня не будила, даже если замечала.
Я её спросила - почему.
Она сказала: "Я знаю это чувство, когда не можешь перестать, хотя и стыдно. Я - блокадный ребенок, эвакуированный в 42-м. Нас раздали по домам "на откорм", нас очень жалели, но не давали нам вдоволь еды: было нельзя. Я в свои пять лет весила 11 кг. Точный вес скелета. Без мышечной массы. И я всё время шарила по всем углам приютившего меня дома - воровала и прятала еду. Не ела, а воровала и прятала. Мои заначки находили и раскурочивали. Я плакала, извинялась, и снова воровала. И так - почти два года.
Мне потом пришло письмо от мамы, из Ленинграда. Там было про родных и знакомых, и еще она писала: "Лисичка, кушай осторожно, не кушай, что украла и спрятала - заболит животик". Ей мои опекуны не жаловались - она и без них понимала, как я живу".
Интеллигентная ленинградская мама не писала своей маленькой дочке, что воровать нехорошо. Она понимала, что это бессмысленно. Она предупреждала про животик.
А еще она мне рассказала, почему они с братиком выжили. Потому что её мама, несмотря на крики, плач и мольбы двоих детей, весь паёк делила строго на три части: больше - себе, меньше - ей, еще меньше малышу. Те, кто всё отдавал детям, вымирали всей семьей. А её мама знала, что умри она - погибнут и дети. А так она им кипяток варила и давала полизать замороженного киселя из столярного клея - он был какой-то органический, из копыт, что ли.
А еще один, очень мной уважаемый человек, услышав этот дивный анекдот "Дед, фигле ты так упирался? Сейчас бы пил баварское!" - сказал: "А вот автору этого я дал бы в морду!"
Его звали Александр Моисеевич Володин.
И я с ним полностью согласна.
Я очень много читала про Блокаду, в том числе и "запрещенки". Я знаю про нее несколько больше, чем мне бы хотелось.
Но в святой ленинградский праздник - День снятия Блокады - хочу сказать: тому, кто вновь посмел бы задать вопрос, "а не стоило сдать Ленинград?" (думаю, Ленинградом и его миллионом жертв спрашивавшие прикрывали рвущийся из груди вопрос - а не стоило ли вообще всей страной сдаться и пить баварское), я бы не стала рассказывать про планы Гитлера насчет Ленинграда, и про то, что баварского никто никому не обещал (не всякого безграмотного можно просветить; для просвещения, всё же, какие-то мозги надобны).
Я, добрая душа, посоветовала бы ему просто порадоваться тому, что почти миллион ленинградцев-блокадников лежит на Пискаревском и на Большеохтинском кладбищах.
Миллион - это очень, очень большой город. Красноярск или Пермь, к примеру. Целиком. Сто процентов населения.
Если бы хоть сотая часть этих голодных и замерзших насмерть доходяг выжила бы и дожила бы до наших дней, то я почти уверена: все, кто мог бы ходить, собрались бы вместе, приковыляли бы к дому этого человека, и просто бы плюнули ему в рожу (а, может, кто покрепче - и в бубен бы закатал!).
Я знала многих блокадников. Со многими из них у меня были разговоры по душам, "не для протокола".
Они много рассказывали такого, что я даже сейчас не решилась бы повторить.
Да что там - многие: я бы даже рассказы своей свекрови, которой было тогда, в 41-м, 14 лет, и то бы не могла никому рассказать, даже собственному сыну.
И никогда - никогда - ни один - не сказал мне: "город надо было сдать".

Но вот докторов-преступников, сегодня помалкивающих в тряпочку, не забуду и не прощу никогда.

Все ходы записаны.
Меня всегда интересует одна вещь: почему люди, которые когда-то облажались, вечно делают вид, будто этого не было?
То есть, никогда не готовы ни признать свою ошибку, ни извиниться за то, как вели себя в ту пору, когда – вместе с огромным количеством других обманутых – наезжали на тех, кто говорил им правду.
Я помню, как одна моя подруга, агитируя меня за «противоковидные меры» в 2020 году, сначала убеждала меня, что надо немедленно запасаться перчатками, масками и санитайзерами (когда их еще не продвигало государство всей своей мощью, когда она «предвидела» это), и протирать этими санитайзерами каждый принесенный курьером пакет – снаружи и внутри, а я легкомысленно ей отвечала, что это всё – бред сивой кобылы, и что маски ни от чего не защищают, и что все эти перчатки и санитайзеры – чистое наебалово.
Наконец, она взбесилась, написала гневный пост про «дебилов, которые не верят в страшную опасность» и меня забанила – и в соцсетях, и в реале. Больше мы не дружим – с тех самых пор.
И вот сейчас, когда всё тайное стало явным – нет бы ей сказать: «Павлова, ну да, ну, им удалось меня напарить, а ты была права, давай уже забудем всю ту херь!». Но нет. Ей проще делать вид, что ничего этого и не было.
Известный мерзавец-пропагандист из бывших наших, который вёл свои ежедневные панические хроники из «заваленной трупами Италии», нагнетая массовую истерию – теперь уже ясно, что небесплатно – ныне сидит, притаившись. Ныне он борец против «русской агрессии», а вот про свою паству, поддавшуюся его истерическим воплям, он даже не вспоминает. У него всегда так: «лес рубят – щепки летят». Дальнейшая судьба «щепок» шерифа не волнует.
Другая моя подруга в то же самое время, когда я, как могла, боролась против всего этого безобразия, бунтовала против ограничений, вопила, что мы сейчас своими руками строим себе тюрьму, – ехидно так, не называя моего имени, писала у себя в закрытом паблике, о «некоей сумасшедшей, которая возомнила себя умнее всех, и совершенно непонятно, с какой стати; ибо умение ловко языком молоть – еще не признак ума» (это цитата). К ней на страницу бегали все её клакеры и подпевалы, кто думал, как она, и поддакивали: «Да, да, непонятно с чего эта старая идиотка решила, что она умнее других!».
Шло время, «старая идиотка» оказалась не такой уж и идиоткой, но никто из этой дивной компании не счёл нужным признать свою неправоту, и извиниться хотя бы за «идиотку».
Моя коллега, обсуждая с другой нашей коллегой один из моих постов на эту тему, написала в комментах: «Ну, ты же разумный человек, неужели ты сама не видишь, что у неё давно уже каша в голове?!». Я эту коллегу забанила, она, слава Богу, роли в моей жизни не играла. Но «кашу в голове» я не забыла.
Все они строчили на меня «жалобы фейсбуку», и фейсбук меня банил. Я заводила «дубль-аккаунты», но фейсбук банил меня и там.
Несколько очень дорогих моему сердцу людей в своё время, несмотря на мои мольбы, заламывания рук, и попытки объяснить им что-то, всё равно ширнулись той дрянью, к которой всех принуждали (со злыми отповедями мне: «ты что, доктор?»), и теперь – пока у них еще не случились последствия от этой дряни – помалкивают в тряпочку, а те, у кого случились эти последствия, жалеют, что сделали это, но ни один не скажет «почему я тогда тебя не послушал?!».
Знаменитый врач (всехний общий друг-приятель), который тогда активно всех агитировал и за локдауны, и за ширево, – сегодня не написал в своем блоге: «Ребята, я облажался, я поддался панике и выбросил из головы всё, чему меня учили, простите!». Нет. Он тоже делает вид, что этого не было.
И вот этот список я могу длить до бесконечности, потому что какая бы я старая ни была, а память у меня всё еще фотографическая, и я ничего практически никогда не забываю. Да еще сейчас в ленте воспоминаний все эти записи вместе с комментами к ним, назойливо лезут в глаза: у соцсетей все ходы записаны.
И сегодня все эти люди молчат.
Им сказать нечего, а признаваться в ошибках они не обучены.
Могу понять еще как-то одураченных и запуганных.