Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Соловьев. 82.

...Когда-то очень давно в Болшевском Доме творчества проходили чудесные семинары молодых – критиков, драматургов, режиссеров. Все, кому довелось в них участвовать, вспоминают сегодня про эти семинары как о каком-то замечательном празднике. И пропустить хотя бы день во время этих семинаров было ужасным несчастьем – потому что все потом будут разговаривать про интересное, а пропустивший даже не будет понимать, о чем, собственно, речь.
И вот, во время одного такого семинара я узнала, что мой друг попал в ужасную катастрофу и лежит в московской больнице со сломанным позвоночником, полностью парализованный.
Так что я плюнула на любимый семинар и поехала в Москву, в больницу (хотя и страшно боялась этой встречи с Володькой Долининым, весельчаком и гусаром, не могущим теперь пошевелить даже пальцем).
Предчувствия меня не обманули: Володька, хотя и пытался при мне «держать фасон», был в безнадежной, чудовищной депрессии. Он уже знал, что его шансы на выздоровление, хотя бы частичное, равны нулю, а организм был молодой и крепкий, и перспективка была долгой и страшной....
В общем, я строила какие-то предположения, совершенно фантастические, насчет чуда, бубнила про «вот увидишь», а он тоскливо меня опровергал, и я совершенно не понимала, что делать и что говорить дальше, и уйти было невозможно, и тянуть этот бесконечный разговор с Вовкой, у которого живой была одна голова, тоже было невыносимо.
И в этот момент распахнулась дверь палаты и к нам с Вовкой вошли Сергей Соловьев и Татьяна Друбич, с мороза, молодые, румяные, веселые.
Ни секунды разговоров про болезнь, про перспективки, про самочувствие: «Вот, мы тебе тут фруктиков принесли, сестрички потом тебе скормят!», сказал Сережа, и сразу, как-то очень ловко перешел к рассказам новостей. Я еле сдерживалась, чтобы не заржать, потому что рассказ о новостях был очень смешной. Но первым заржал Вовка, приговаривая: «Серега, хорош, у меня игла от капельницы выскочит!».
Соловьев не унимался.
Он начал рассказывать про свою встречу на Кубе с пионерами.
Мы с Таней буквально валялись от хохота на полу, практически, рыдали. С нами была форменная истерика, Вовка просил: «Павлова, вытри мне слёзы, Серега, ё-моё, ааааа... не могу больше!!!».
Через полчаса пришла сестричка и вытурила нас из палаты. Мы, уже из-за двери, слышали Володькин голос: «фруктиков мне помойте, есть хочу!» (до этого он несколько дней отказывался от еды).
Соловьев, выйдя из палаты, мгновенно помрачнел и сказал в воздух: «Жуть, твою мать. Завтра не могу, а послезавтра снова надо бы приехать. Чтоб хоть ел...».
До того я любила его кино.
С того дня и по сей день – нежно любила, люблю и не перестану любить его самого.
Потому что он сам по себе – и был подлинный факт искусства, независимо от своих фильмов – хороших или не очень.
Я по многим горевала из тех, кто был в моей жизни, а потом исчез.
Скучаю по немногим.
По Сереже скучаю очень.

ДР Сережи Соловьева.
82.

Он был самым молодым студентом-режиссером во ВГИКе, и говорили, что чуть ли не самым умным. Я его вгиковского не знала, судить не берусь, но доверяю тем, кто мне про это рассказывал. Поначалу сокурсники считали, что он «блатной», благодаря папе – офицеру спецслужб, личному другу Ким Ир Сена.
Иначе как бы его, такого малолетнего, приняли на режиссуру во ВГИК, куда без справки о двухлетнем стаже работы от абитуриентов даже документы не принимали?
Мало кто знал в ту пору, что Сережа работал в театре с 14 лет, а с 15 уже работал на Ленинградском ТВ, откуда и привёз рекомендацию во ВГИК.
Но он всегда был такой талантливый, веселый и заводной, такой выдумщик и озорник, умел так смешно рассказывать и показывать, что на курсе его быстро полюбили.
Соловьев для меня во многом и по сей день – терра-инкогнита.
Дело в том, что это – не один режиссер, а несколько – и они, кажется, даже не родственники...
Три его ранние экранизации классики словно были сняты не тем режиссером, который потом сделал трилогию о детстве и юности, а они, в свою очередь, ничем не напоминали «три песни о родинке», и так далее...
Он словно сбрасывает кожу, как змея, и уверенно начинает щеголять в новой.
Пожалуй, мне ни один его фильм после «Дома под звездным небом» не нравился.
Так получилось, что в один неладный день наши с ним взгляды на искусство разошлись, а ведь до того я любила практически все его фильмы: «Семейное счастье», «Егор Булычов и другие», «Станционный смотритель», «Сто дней после детства», «Спасатель», «Наследница по прямой», «Асса», «Дом под звёздным небом»...
Что бы и как бы он ни снимал, удачно или не слишком – за каждым его творческим шагом стояла и продолжает стоять та невероятная любовь к русской культуре, которая и определяет, на мой взгляд, суть личностной и творческой природы этого человека.
Я какие-то его фильмы очень любила и продолжаю любить, какие-то вызывали у меня недоуменное пожатие плечами, но от этого ничего не меняется в моем восприятии Соловьева-художника...
Серёже очень не хотелось стареть.
Никому не хочется, но ему не хотелось как-то особенно.
Это про него написано было «не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым».
Ну, «комсомол» в этой парадигме – слово не из соловьевского лексикона, но по смыслу – всё точно: он хватался за края плаща ускользающей молодости.
И потому и его кино последних лет было такое… Не молодое, а молодящееся.
Для меня Соловьев как большой художник закончился «Ассой», а дальше тянулось медленное (и местами – очень талантливое, как, например, в «Доме под звёздным небом») утекание молодости сквозь пальцы…
Впрочем, он всегда легко находил общий язык с молодёжью, и это благодаря его уму и таланту во ВГИКе когда-то возникла блистательная Казахская студия, выученная им, а следом расцвела и по сей день не угасла знаменитая Казахская новая волна в кинематографе.
Даже растерявшись с ним в кинематографическом пространстве, я Сережу в пространстве человеческом не теряла – я его по-прежнему любила.
Он ко мне тоже неплохо относился, и совершенно потряс однажды мою помощницу, позвонившую ему по поводу его фильма «КЕДЫ» на закрытие Роспрограмм ММКФ:
– К Ире хоть на край света приду, и Басту с собой приведу!
А когда я через месяц после смерти мужа по работе открывала выставку в Ханты-Мансийске, во время открытия фестиваля «Дух Огня», на которое я совершенно не собиралась идти, а собиралась сидеть в номере и думать о своём горестном, Серёжа пришёл ко мне в номер и строгим голосом мне сказал:
– Ты вот, что, мать, не валяй дурака, давай. Приходи на открытие, а потом мы там с тобой выпьем и поговорим. Смотри, не вздумай, а то я без тебя пить не стану, поняла?
Соловьева-человека я узнала попозже, чем Соловьева-режиссера...
У меня с ним связано много всего личного, но одно – особо ценно и памятно.

Терехова. 84.

Сам её стиль – яркий, броский, без копеечного бытового правдоподобия – оказывался в буквальном смысле камертоном всей ленты, где бы она ни снималась. Прожигающий взгляд её Фаины из фильма Петра Фоменко «На всю оставшуюся жизнь» нам рассказывал о симпатичном добропорядочном комиссаре санитарного поезда больше, чем вся его собственная роль.
Оооо! Какая женщина была любовью всей его жизни! Оооо, какие черти, оказывается, водятся в этом тихом омуте!
Я не знаю другой актрисы, которая могла бы играть столь театрально – буквально со всеми высмеянными театральными штампами – с заламываниями рук, с ненатуральными интонациями, с густой и очевидной игрой, абсолютно лишенной акварельности – как она играла в «Собаке на сене», в «Трёх мушкетерах, в «Благочестивой Марте» – и чтобы это было так уместно, так восхитительно и блестяще.
Она, конечно же, умела и акварелью, никаких проблем. Полувзглядами, полуусмешками и полутонами.
Ей ведь и роли в простых хороших советских мелодрамах тоже давали. Но она эти скромные мелодрамы выворачивала наизнанку, взламывала их изнутри – будь то история о независимой современной женщине, кукующей в одиночестве, несмотря на все свои многочисленные достоинства, («Дневной поезд»), или сюжет о скоропалительном браке двух совсем неподходящих друг другу людей («Давай поженимся!»).
Я Маргариту Терехову любила всегда.
Вот, прямо с фильм «Здравствуй, это я!», где она еще совсем юная, еще с носиком-сапожком, который она ненавидела и вскоре исправила – весьма удачно.
Но мне и «сапожок» её нравился ужасно! И её лицо, ее её ломкий голос со странными интонациями, её тяжёлые веки, из-за которых всегда казалось, что она глядит исподлобья, и вся её узкая, вытянутая, готическая фигура...
Всё это, спустя десятки лет, воспроизводится в памяти мгновенно и без труда...
Она тоже какое-то время ко мне очень хорошо относилась. Могу даже сказать, что любила меня. До одной истории, много мне крови испортившей.
Но и после того, как произошёл этот конфликт, я не могла разлюбить её, потому что от неё на экране я всегда получала настоящее эстетическое удовольствие.
На сцене – меньше, хоть она и замечательная театральная актриса.
Но она рождена для крупного плана, чтобы можно было видеть, как усмешка тронула углы губ, чтобы можно было видеть, как сверкнули очи (не глаза, а именно – очи!). На сцене больше слышишь, как глаза сверкнули, чем видишь это.
Всё мне в ней нравилось всегда.
И то, как она танцевала перед молодыми Роланом Быковым и Арменом Джигарханяном, и то, как презрительно кривила красивый рот в «Бегущей по волнам», и то, как курила, растрёпанная, сидя на плетне в «Зеркале», И как смотрела сквозь ничтожество, каким оказался её мужчина в «Белорусском вокзале», и как снисходительно улыбалась лётчику-Юрию Назарову в «Давай поженимся»...
Мне даже стерва Тася в «Монологе» нравилась.
Даже Аркадина в «Чайке», хотя, будучи сама постановщиком фильма, Терехова-режиссёр с Тереховой-актрисой не справилась – но всё равно...
Она во всём и всегда была и остаётся существом абсолютно неординарным, уникальным, особенным.
Роковой женщиной.
И случившаяся с ней трагедия – это тоже трагедия и стиль роковой женщины.
Ей не пришлось переживать пору своего исчезновения. Пору сожалений. Пору забвения.
Она не позволила нам себя забыть – просто сама взяла и забыла нас.
Буквально воплотила в реальности слова Коко Шанель: «Мне всё равно, что вы думаете обо мне. Я о вас вообще не думаю!».
Ей сегодня исполняется 80 лет.
В неё по-прежнему влюблены все, кто хоть раз видел её в кино.
Она в глазах видевших её – по-прежнему огненный вихрь, женщина-мечта, женщина-омут, женщина-погибель.
И останется такой всегда.

Мой текст, опубликованный 4 года назад в газете Sankt-Peterburgskie Vedomosti к 80-летию Маргариты Тереховой.
Ей сегодня 84.

РОКОВАЯ ЖЕНЩИНА

В каждой знаменитой актрисе большинство женщин видит «улучшенную себя».
«Вот я была бы в точности, как она, – мне бы немножко похудеть – и буду один в один!»
«Вот, у меня точно такой же характер. И если ей повезло – значит, и мне повезет!».
Понятное дело – судят не по тому, какова сама актриса в реальности, как беспомощна или ловка, как умна или не очень, как богата или умело скрывает нищету. Судят, разумеется, по героиням, которых артистка играет.
Но бывают – крайне редко – актрисы, героинь которых «примерить на себя» ни у кого не получается.
Все поступки их героинь настолько неординарны, и сами они настолько ни на кого непохожи, что ты хоть ужом извернись, а не выйдет сказать «Грета Гарбо – это я!».
Маргарита Терехова еще только впервые появилась на экране, еще только глянула исподлобья на Армена Джигарханяна громадными, серьезными, взыскующими глазами, еще только спросила «А вы дождались Люсю?» – и сразу стало ясно: на экране появилась роковая женщина.
Настоящая.
Та, за которой на край света пойдут, та, которая может задавать такие вот вопросы, та, от которой добра не жди: околдует, заворожит и утащит в свой ведьмин омут.
Таким актрисам должно сильно повезти в жизни, потому что на роковых женщин в кино и в театре массового спроса нет, и ролей для них, обычно, припасено мало – они вам не «девчонки из соседнего двора».
Те же Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Кэтрин Хэпбёрн или Татьяна Доронина кинематограф строили под себя, а не сами строились под кинематограф. Но им, по крайней мере, повезло с эпохой. У эпохи был запрос на Мату Хари или Марию Стюарт.
А когда массовый запрос в кино на «фабричную девчонку» или на «героиню в белом халате», то и в самом деле, без госпожи удачи не обойтись.
И Тереховой повезло.
В кинематографе роли, подобные Фрези Грант и Биче Сэниэль, или Миледи де Винтер, или Диана де Бельфлёр достаются актрисам не каждый день.
Ага, то-то Лопе де Вега или Александр Грин – любимые авторы для экранизаций! Раз в сто лет!
Меня другое удивляет: Достоевского экранизировали непрерывно. А уж если кто и подходил на роли «достоевских инфернальниц» – так это она. Непредсказуемая, импульсивная, капризная, порывистая.
Та, про кого за глаза говорят «чокнутая!», «ненормальная!».
Но ведь попробуй возьми её на эти роли – она же мигом «уберет» любого партнера! Смысл её актёрского существования на экране – царить. И ей в пару невозможно подобрать ни Ставрогина, ни Рогожина, ни Ивана Карамазова – она не может быть аккомпанирующей фигурой – только центральной.
Даже если играет тупую стерву, как в «Монологе» у Авербаха – она подавляет собою всех. Своей сексапильностью и своей витальностью – в первой части картины, своим апломбом и властностью – во второй.
Тут дело не в красоте – а Терехова красива, как мало кто.
Тут дело в победительности.
Победительность – главное качество «роковых женщин».
Они появляются – подобные шаровой молнии – и рядом с ними меркнет всё: чужая красота, чужой ум, чужие достоинства.
Как ни хороши рубины, сапфиры и изумруды, как ни прекрасны лилии, орхидеи и тюльпаны, но царят всегда и всюду бриллиант и чёрная роза – хоть люби их, хоть не люби.
Я понимаю, почему Тарковский выбрал её на роль Матери в «Зеркало».
Потому что от неё, просто сидящей с сигаретой на плетне, невозможно оторвать глаз. Потому что она ТАК отшатнется от жлобихи, предлагающей ей зарубить курицу, ТАКИМ жестом откажется от возвращаемых ей серёжек, ТАК помчится в типографию исправлять смертоносную опечатку, что любому будет очевидно: это миг роковой, это – черта, проведенная на краю пропасти.
Что она делает для этого?
Да ничего не делает. Просто она сама – такая. Женщина – мифологема. Женщина – воспоминание. Женщина – любовь.

Прочла в ленте рассказ о том, как некто, ужасно профессиональный и принципиальный (совершенно мне не знакомый, и непонятно зачем подсунутый фейсбуком в мою ленту), не вынес царящего вокруг него непрофессионализма и беспринципности, и, поскольку ничего поменять в порочной системе не мог, решил уйти достойно.
И вот что в связи с этим подумалось.
Вообще, у понятия "уходить достойно" очень много градаций.
От самого последнего, крайнего уровня "пока еще не выгнали", до самого первого, построенного на идиотской мнительности - "смотрели на меня косо, больше не приду, если нужен, сами будут звать".
Кстати, в 90 случаях из 100 "идиотская мнительность" на поверку оказывается вовсе не мнительностью.
И, между прочим, если совсем уж честно: как минимум, в половине случаев "последняя крайность" ("пока не выгнали") - на самом деле уже случилась, и уже выгнали. Но пока еще деликатно, не взашей, - а потому, уходя, самому себе можно подслащивать пилюлю, говоря, что "не выгнали, а сам ушёл".
В большинстве таких "крайних случаев" люди досиживают-таки до мягкого предложения выйти вон, потому что очень не хочется понимать намёки, сидя на престижном или хлебном месте...
Случаев, когда люди в самом деле хлопали дверью из принципа, по своей воле покидая "кормушку", не так много, и, опять же, половина из таких случаев на поверку оказывается "в связи с предложением еще более сладкой кормушки".
И вот еще.
Правило, практически, не знающее исключений: после того, как выгнали (мягко или взашей - уже значения не имеет), разгневанный пострадавший начинает гвоздить изгнавшую его систему или учреждение последними словами и рассказывать изумленному человечеству, как надо систему (учреждение) реформировать, чтобы...
Почему сам не реформировал - пострадавший обычно не рассказывает.