Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

С Днём театра!
(World Theatre Day)

О "девичьем".
Мне всегда казалось, что на разных там церемониях артистки рассматривают друг друга - а я что, я - кинокритик.
Но они рассматривают платья, а не того, кто в них "вставлен".
Я могла бы понять это еще в 90-е, когда у меня было всего 2 вечерних платься - красное, в стиле Валентино, и цветное, с кринолином.
И меня известная артистка спросила вдруг, в котором из них я пойду на открытие фестиваля.
Она знала мои платья.
И еще раз, несколько лет спустя, на другом фестивале другая известная артистка мне сказала: "Ты чего, как сирота, второй год подряд в одном и том же платье?".
Это уже было другое платье, но и она знала мой гардероб.
Добила меня Ира Шевчук, директор Киношока, сказав однажды: "Ты синее в горох не надевай, его еще с прошлого фестиваля все помнят!".

Могу понять: слаб человек, а времена нынче трудные, и пусть кинет в них камень тот, кто сам без греха. Но причин радоваться и восхищаться – не вижу.
На мой взгляд, культура сегодня переживает ужасное время.
От него никуда не денешься, ему невозможно противостоять. Его просто надо перетерпеть, пережить, кому удастся. Ну, а кому не удастся – ничего не попишешь.
Говорить о гибели культуры глупо и бессмысленно: коль она пережила века и выжила даже тогда, когда ее уничтожение было государственной политикой (например в пуританскую эпоху), то как-нибудь выживет и после нынешнего безвременья.
Однажды дикарей, озверевших от богатства, и дикарей, озверевших от нищеты, сменят просто состоятельные и не очень, но вполне нормальные цивилизованные люди, с нормальным нравственным и эстетическим чувством.
Спору нет, скорее всего, не мы будем этому свидетелями.
Но одно не дает покоя – общественное презрение к искусству и его людям, которое уже возникло, и преодолеть которое будет потом невероятно трудно.
Быть может, жизнь целого поколения после нас уйдет на то, чтоб доказать будущим современникам: «не хлебом единым жив человек».
1996.

Никто не пишет и не говорит о коррупции в культуре. А это и есть та самая вещь, следствием которой является всё вышеперечисленное.
Художника сегодня, как выяснилось, купить легче, чем пучок редиски (правда, несколько дороже). Редиска растет не круглый год и хранится не слишком долго...
В рамках недавнего Московского кинофестиваля в кинотеатре «Кодак» проводилось множество разнообразных презентаций. Одна из них меня просто шокировала.
Представляли фильм-пилот «Мы – дети твои, Москва» известного режиссера Владимира Хотиненко по сценарию известного драматурга Павла Финна.
15-минутный монтаж части отснятого материала. Производящие компании – студия «12-А» и Центр Ролана Быкова. Сам Ролан Антонович и открывал сию презентацию.
Ролан с чрезвычайной осторожностью начал представление проекта. Рассказал о любви авторов к Москве, о том, как похорошела она в последние годы, как задело каждого за душу великое событие – строительство Храма Христа Спасителя...
Словом, суть преамбулы была в том, что фильм снимается по книжке мэра Москвы Юрия Лужкова. Про его трудное послевоенное детство, про картошку, о которой мечтал голодный мальчик...
То, что все наши власть имущие, независимо от степени занятости, дружно ударились в литературу о самих себе – я даже обсуждать не хочу. Раньше у нас такими штуками баловался один Леонид Ильич. (Американские президенты и английские премьеры тоже пишут, но по выходе в отставку. У нас, ясно и ежу, по выходе в отставку печатать придется исключительно на личные средства – а кому ж охота?).
Когда присутствовавшие в зале журналисты и критики (автор этих строк в том числе) позволили себе заметить, что эту богатую идею Ролан Антонович явно почерпнул из своего недавнего опыта участия в съемках фильма про детство туркменбаши Ниязова (фильм называется «Дети землетрясения»), классик обиделся: «Мне не верят!». Когда драматург Павел Финн говорит, что мечтой всей его жизни было рассказать о собственном послевоенном детстве, прошедшем на Арбате, становится совершенно непонятно, почему для осуществления этой мечты ему необходимо было дождаться, когда мэр Москвы напишет книжку. Неужто без этой литературной первоосновы известному писателю было никак не обойтись?
Помню, сколько было язвительных пересудов на интеллигентских кухнях в эпоху стагнации по поводу «Возрождения» и «Малой земли», по поводу вручения больших государственных премий артистам за публичную читку этих произведений по телевизору. Ходили непроверенные слухи о том, что артисты, как могли, отбивались от этой читки, но не всем же дано быть героями, «уйти в запрет», потерять все вплоть до куска хлеба (а последствия отказа могли быть именно такими).
Сегодня такие вещи делаются добровольно, по собственной хитрой инициативе, с нахальной уверенностью в том, что все будет публично одобрено общественностью. Никому не стыдно. Еще и обижаются: «Вы не верите в нашу искренность!?».
Юлий Соломонович Гусман на этой презентации заявил: «Я тоже думал, что ребята решили по-быстрому срубить бабки жене на новое пальто. Но когда я увидел это изображение, я понял, что такого не было в нашем кино последние лет восемь!».
Почаще бы ходил в кино уважаемый мэтр, увидел бы, что последние лет восемь только такое изображение кинематограф и производит. А вот насчет «бабок жене на новое пальто» позволю себе деликатно промолчать.
Особливо после того, как своими глазами видела, как в кадре режиссер Владимир Хотиненко в бейсболке и актер Александр Збруев без кепки (именно он снимался в роли зрелого Юрия Михайловича) глубокомысленно и якобы доверительно беседуют промеж себя: «Как думаешь, – спрашивает режиссер,- получится у нас?» – «Получится конечно, – серьезно так отвечает артист.- Если честно все делать!».
Бог им судья.
Каждый живёт как может и сам выбирает свой путь. Вопрос лишь в том, почему от нас – то есть от публики – ждут радостного одобрения этим играм царедворцев?
Почему публично объясняются в любви какому-либо из сегодняшних начальников, а когда очередной временщик покидает свое кресло, немедленно забывают о своих вчерашних заверениях?
«Люди гибнут за металл».

Однажды 30 лет тому…

Мне сейчас понадобилось найти кое-что из своих старых текстов.
Причем, некоторые мои старые тексты в компьютере искать довольно легко: я могу не помнить название текста и даже ключевые слова, по которым поиск мне услужливо выкинет нужные версии, но мне достаточно вспомнить, что я этот текст набирала на своем первом компьютере и всё: датировка довольно лёгкая, поскольку свой первый комп я купила в 1996 году.
Я тогда получила довольно приличный гонорар, и Павлов мне сказал: «Ну, уже хватит на машинке-то колотить, всей семье сутками спать не давать. Дуй в магазин давай, и покупай компьютер!».
И вот, значит, я тогда, собственно, и начала собирать свои тексты в электронном виде.
Но, поскольку была совсем неумеха, собирать их я могла только в один бесконечный файл, разделяя промеж себя заголовками и составляя вверху длиннейшее оглавление.
Кстати, настолько к этому ужасу привыкла, что уже и умея складывать на хранение отдельные файлы, продолжала пополнять и этот общий, немыслимой длины файл – с 1996 по 2006 год.
Поэтому сегодня, когда полезла в архив в поисках своего текста той поры, попутно прочитала-пролистала и те, которые сидят вокруг искомого.
Так вот и сейчас: нужный текст нашла, но попутно прочла и соседний.
За минувшие 30 лет не поменялось, практически, ничего, кроме размера гонорара творцов.
Но читая этот свой старый текст, я вновь пожалела о себе прежней, когда мне было совершенно по барабану – с кем и в каких отношениях я состою, кто хороший-кто плохой.
Просто без всякой аккуратности писала про то, что видела и слышала, и на всё остальное «привходящее» мне было плевать.
Была неосторожна и независима. Не то, что сейчас: раз сто подумаю, кого я обижу и что мне за это будет.
И подумала: а ведь рукописи, и правда, не горят, – и что мне мешает сейчас опубликовать тот старый текст 1996 года?
Ну, просто, чтоб напомнить?
Вот и публикую. С одним только уточнением: в заголовке следует читать не «всё», а именно «все».

ВСЕ НА ПРОДАЖУ
С некоторых пор, когда то и дело сталкиваешься с полупрезрительным (это я сейчас мягко выражаюсь, специально для печати) отношением людей из разных слоев общества к культуре и ее деятелям, начинаешь понимать, что, увы, у них для такого отношения к художникам имеются веские основания.
Отчего наше телевидение в массе своих программ напоминает спецвыпуск для олигофренов?
Отчего нашумевшие и восславленные спектакли модных театров при ближайшем знакомстве оказываются плохой самодеятельностью – богато или бедно декорированной?
Отчего влачит жалкое состояние кинематограф, несмотря на то, что фильмы вполне ничтожные подчас выдаются за событие и какое-то там новое слово (похоже, это «новое слово» не вполне цензурно)?
Отчего, наконец, новая литература, заполняющая страницы толстых журналов, нередко кажется написанной неандертальцами?
Я даже не стану сейчас смягчать свою формулировку реверансами типа «далеко не вся (всё)» или «конечно же есть отдельные произведения» и т.п.
Если они и есть, то мне, стало быть, не повезло: я с ними как-то разминулась.
Когда в различных интервью деятелей искусства слышишь или читаешь слова о том, что вот раньше приходилось получать по сто поправок в произведение, лютовала цензура, власть ненавидела культуру и боялась ее, – я вполне разделяю этот пафос. Было именно так.
Но когда вслед за тем говорят, будто теперь наступили времена для культуры замечательные – позволю себе не только не согласиться с этим, но и не поверить в искренность говорящих.
Не поверить в то, что им нравятся скупаемые нефтяными концернами и банками газеты, что они в восторге от идеи модного клипмейкера экранизировать тургеневскую «Муму» с точки зрения сексуальных отношений между барыней и Герасимом, в то, наконец, что «стеб» и «попса», заполонившие все культурное пространство (не захватившие только телеграф и телефон) – это как раз то, без чего они жить не могут.
Но – принято хвалить, «несмотря на отдельные недостатки». Вот и хвалят.
Много говорят и пишут о коррупции в высоких правительственных и муниципальных структурах.

Когнитивный диссонанс.

Я люблю вестерны.
Люблю их с детства, и испорченность киноведением не отвратила меня от этой любви.
Но я не люблю, когда вестерн заканчивается плохо. Я люблю, чтоб хорошие побеждали и оставались целы.
Но вот беда какая: в хорошем вестерне хорошие обязательно гибнут.
И я оплакиваю Буча Кэссиди и Санденса Кида, я оплакиваю Дэна Эванса и мистера Пикока, дока Холлидея и Шайенна, я оплакиваю любимых героев и каждый раз зарекаюсь смотреть вестерны с плохим концом.
Но как быть, если я люблю вестерны?

Чем старше становлюсь, тем неприятнее мне становится читать «красивые» тексты.
Когда-то советский поэт написал: «Образы стоят как образа по углам в таких стихотвореньях».
Очень точно. Хотя в старости он и сам не избежал этого стоянья образов по углам.
Вот читаю в одной книжке: «Они встали позади него, как занавес Большого театра», – и буквально вижу автора, «выродившего» из себя этот занавес, и довольного, как паровоз: «Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын!».
Кстати, вот этой кучерявости я у Пушкина, даже у молодого, совсем не вижу. Весь комплект эпитетов – сугубо утилитарный, никаких кружавчиков: «Под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит». Тут даже «ковры» – и те не лишние: я понимаю про гладкость и толщину этого снега, про его элегантность, если угодно.
А вот хотя бы про занавес Большого театра – оно мне что даёт?
Ну, правда – я что тут должна увидеть?
Ничего, кроме того, что я в сознании фиксирую: автор от смысла текста отвлёкся на себя, любимого. Напомнил мне о своём существовании – поверх смысла текста.
Да, спасибо, я вспомнила.
Но я-то уже знаю, что чем реже читатель во время чтения вспоминает об авторе текста, тем лучше сам текст.
Ежели я сама ахну от какой-то авторской мысли, специально никак не выделенной, просто яркой и оригинальной , самой по себе – настолько, что эту её оригинальность заметил и читающий – то и ура, и браво, автор.
А ежели он мне старательно мозолит глаза, напоминая, какой он талантливый там сидел – то начинает подташнивать, словно сладкого переел.
Я в юности тоже эти вот кружева любила – и чем кудрявее, тем больше нравилось. И сама так писала, и читать такое любила.
А потом, постепенно, мне разонравилось отвлекаться от смысла текста на авторские кудри.
Я – как автор – сама словно бы «лысела» и полюбила читать эти «лысые» тексты. Ёмкие. А не красивые.
Я даже на корявые, но ёмкие, была согласна, а на увешанные вот этими вот кружевами – нет.
И сейчас, после этого «занавеса Большого театра» задумалась: а почему было так, а потом вдруг стало этак.
И поняла, что это вот всё писательское кокетство, вся эта жеманная бабья стилистика тупо отнимает моё время. А времени у меня стало мало.
Я часто обижаю своих собеседников, постоянно отвлекающихся от основного сюжета разговора на боковые ответвления.
Я прекрасно понимаю ход их мыслей: для них этот «основной сюжет» связан тысячью незримых нитей с другими микросюжетами из его жизни, ему жаль их опускать.
Но для меня-то, для слушателя-читателя, они практически ничего не значат. А воспринимать основной сюжет – мешают.
Я сержусь на рассказчика, и рычу ему «Ближе к смыслу!». Рассказчик обижается: для него смыслом является всё вместе, и он не хочет вникать в мои обстоятельства.
Тут уж – вопрос приоритетов: или он мне что-то хочет рассказать, чтобы я про это узнала – и тогда ему должно быть важнее, чтобы я дослушала, а не рявкнула «Мне это не интересно!».
Или для него важнее сам процесс рассказа, и тогда слушатель для него имеет не слишком существенное значение.
Мне всегда важнее, чтобы дослушали. Чтобы услышали, чтобы поняли.
А степень моей талантливости и нарядности моего рассказа меня волнует постольку-поскольку. Я сама про себя всё знаю, и мне незачем выплясывать перед читателем или слушателем.
А если рассказчику или автору текста это вот выплясывание необходимо, то я понимаю: он не со мной разговаривает и не для меня пишет.
Он свой след в истории сейчас оставляет.
А в этом я ему – плохой помощник!