Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Бесы объявили свой народ анчоусами и протоплазмой: ну как им будешь сострадать? Кому, как не бесам, пользоваться инструментами расчеловечивания? Разделяй и властвуй над умами! Как это ни банально, именно скрепы объединяют общество. Задача бесов — общество раскалывать.
Бесы сделали неприличными разговоры об этом, навязав своим духовным питомцам дискурс морального негодования – по Пелевину, технику, с помощью которой можно наполнить любого идиота чувством собственного достоинства. Горделивые идиоты превратились во властителей свободных дум.
Один из них давеча изрёк: «У той первой эмиграции не было наших девайсов, нашего виртуального пространства, на просторах которого мы можем ощущать себя полноправными участниками мировой культуры, равноправной частью человечества, осознающего, зачем нужны искусство, музыка, литература».
Можете представить себе авторов «Вех», сходящих с философского парохода без девайсов? Жалкие лузеры на задворках человечества и мировой культуры! Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно: нынче вселившиеся бесы заставляют бросаться с обрыва не своих носителей, а их паству.
Но то, что нынешние бесы доэволюционировали до мышей, не отменяет результата их трудов. Нам нужно пересобирать наше общество и нашу страну. Нужно учиться рассказывать о себе. Нужно учиться видеть своих героев. Нужно учиться и учить человеческой норме. Она начинается не с идеологий, а с ценностей и человеческих поступков.
Культура – это передача опыта. Уроки созидания. Воспитательная функция искусства или сильно недооценивается, или путается с пустой дидактикой. Искусство учит только примерами. Историями своих героев. И авторы этих историй учат нас думать. До 120-ти, Никита Сергеевич!

Сущность соблазна в том, что он продает несбыточное, убеждая вас в том, что лучшие достойны большего. А в погоне за бóльшим достаточно разрушить меньшее. Так чужой выбор становится вашим. Разумеется, в кредит; но кто читает написанное в договоре с бесами о процентах, мелким шрифтом?
Бескорыстно только саморазрушение; у всего другого есть интересанты и бенефициары. Вирус бесовства как наркотик: он дает простые ответы на сложные вопросы. Это наполняет жизнь симулякром смысла: идеологией, зовущей массы к светлому будущему. Вопрос только в том, кто и чем за это будущее заплатит.
Идеология требует двух вещей несовместных: твердолобости и гибкости. Обеспечивают их лишь колебания, синхронные с линией партии. Нынешние «либералы» демонстрируют все те качества, которые смешили их в коммунистах. Бесы превращают ценности в фетиши-симулякры: это и есть основа любой идеологии. Идеология требует врагов и чужих жертв, ценности – собственной ответственности.
Идеология – это карго-культ, жрецы которого не приемлют инакомыслия. О превращении интеллигенции в секту писали еще авторы «Вех». Но правильнее было бы называть эту секту корпорацией: тогда анализировать ее можно и с помощью законов Паркинсона. Винтики, обслуживающие корпорацию, мало задумываются о том, кто оказывается в прибыли от ее деятельности.
Мы утратили разделяющую людей идеологию, но не лишились системы ценностей. Ностальгирующие по старой идеологии новой сформулировать не в состоянии (что и неудивительно), однако не замечают, что система ценностей в полной мере отражена в государственных документах.
Но документы определяют не жизнь, а вектор развития. Жизнь определяется испытанием наших ценностей на прочность. Системой их доказательств, к которым относятся и человеческие поступки, и истории о них в произведениях искусства. Смыслы — это зашитые в культурные коды ролевые модели поведения.
Постсоветское кино утратило смыслы вместе с героями. Вместе с новыми героями они и вернутся. Что-то новое ищут только те, кто не знает, что новое — это хорошо забытое старое. Новое открывается лишь в форме — новых мехах для молодого вина, приготовленного старым дедовским способом.
«Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое» (Мф 9:17). Смыслы поддерживают связь времен, которую пытаются разорвать бесы. Смыслы создают герои.
Михалков-художник и Михалков-публицист утверждают ценности как норму. Об этом и «Бесогон», и «Неоконченная пьеса для механического пианино» — великий фильм, который почти за полвека стал только злободневней. В России всё меняется за год, и ничего — за двести: «колебание умов ни в чём не твёрдых».
Эту фразу из письма Грибоедова Вяземскому Михалков цитировал на перестроечном Пятом съезде Союза кинематографистов. Тогда никто еще не знал, к чему приведет очередное колебание. Тогда только Михалков защищал сброшенного чацкими с корабля современности Сергея Бондарчука.
«Моральный протест без любви превращает правду в гордыню, а гордыню — в разрушение. Это — духовная термодинамика бесовства», — объясняет Иван Иваныч. Пожалуй, Чацкий и был первым бесом русской литературы. Когда из чацких вырос «малый народ», в нем завелись и свои княгини марьи алексевны.
Воспитанному на либеральных ценностях, мне удалось избежать «либерального» сектантства. Как и многим людям, которые ценят интеллектуальную независимость и не готовы видеть мир и людей в черно-белой оптике. Парадоксально, что бюрократический язык точно определяет суть традиционных ценностей: нетрадиционные духовно-нравственными не бывают.
Симптоматично, что предметом издевок бесов стали скрепы. Еще более симптоматично, что никто, кажется, и не догадывался, над чем смеется: над милосердием, сочувствием, состраданием друг другу, поддержкой и взаимопомощью.

Алексей Алешковский

БЕСЫ И БЕСОГОН
В день рожденя Никиты Сергеевича Михалкова решил поразмышлять о том, почему бесов корежит от Бесогона. А для начала — о том, кто такие бесы, впервые обозначенные в качестве ролевой модели Федором Михайловичем Достоевским, и какие у них видовые признаки.
Правые и левые исторически друг друга недолюбливают, но пока речь идет о взглядах на социально-экономическую реальность, она идет об академической интерпретации тех или иных фактов, подходящих к этой интерпретации теориях и соответствующих системах политического популизма.
«Не надо демонизировать бесов!» — запальчиво сказал однажды Тимур Юрьевич Кибиров, и в этом был здравый смысл. В агентах соблазна довольно мало инфернального: они состоят из человеческого. Слишком человеческого. Бесы искушают каждого из нас.
Мой друг, либерал в хорошем смысле этого слова, не пропускает ни одного выпуска «Бесогона», и его либеральных чувств Никита Сергеевич не оскорбляет. Оскорбленные чувства — вообще помеха для ума. Бесы на них и паразитируют. Подойдем к ним максимально отстраненно.
Чтобы не впутывать в дело собственные предубеждения, за типологической характеристикой ролевой модели этих персонажей я обратился к Иван Иванычу (так мой отец антропоморфизировал искусственный интеллект). GPT мгновенно систематизировал базу данных:
Основные видовые признаки «бесов» по Достоевскому
1. Идеологический фанатизм
* «Бесы» руководствуются абстрактными идеями (революция, социальная справедливость, новые порядки), но не имеют морального или этического основания.
* Они готовы ради идеи разрушать привычный мир, людей и устои.
2. Внутренний хаос и безнравственность
* Их действия часто непредсказуемы, импульсивны, с оттенком «игры с судьбой».
* Они могут проявлять холодное, рационализированное насилие, маскируя его под высокие цели.
3. Презрение к человеческой личности
* Для «бесов» отдельный человек — лишь инструмент или препятствие.
* Они легко манипулируют, используют и уничтожают других ради своих идей.
4. Маска рациональности
* На поверхностном уровне «бесы» кажутся логичными, умными, культурными; их рациональность — лишь средство оправдания разрушительной активности.
* Это создаёт эффект скрытой угрозы, когда внешняя нормальность маскирует внутреннюю деструкцию.
5. Холодная энергия разрушения
* Достоевский подчёркивает почти демоническую способность «бесов» заражать других, провоцировать хаос и насилие.
* Это не «магическая» демоничность, а социально-психологический вирус: влияние идей и страстей на психику людей.
6. Отсутствие духовного стержня
* Они разобщены с традиционными ценностями и духовными ориентирами.
* Их внутренний мир пуст, поэтому внешнее разрушение становится их способом «существовать» и влиять на мир.
В XXI веке мы узнали о вырождении много нового. Сегодня в бесах щеголяют не ставрогины и верховенские, а ситниковы и кукшины. В определенном смысле Тургенев опередил Достоевского, показав бесов не инфернальных, а пародийных, – как подбивающий Ивана Бездомного кричать «Караул!» регент Коровьев.
Если бесы — агенты соблазна, то Бесогон — взыскующий смысла агент нормы. Мы живем в поисках утраченной нормальности. Только она может консолидировать общество, не раздирая его на правых и левых, красных, белых, синих и зеленых. Есть лишь единственный водораздел: между теми, кто созидает Россию, и теми, кто хочет ее разрушить.
Нас соблазняли правами и свободами, но не учили тому, что обеспечить их может только сильное государство. То, которое отстаивает свои национальные интересы. Бесы убеждены в том, что это нормально для любой страны. Но только не для России.
Для бесов ненормальна сильная Россия. Для них права и свободы – инструмент ее разрушения. Это выглядит абсурдно, если не понимать, что главный инструмент бесов – подмена понятий. Бесы – идеалисты: они защищают идеальные права и свободы от порочных граждан, которые их недостойны.

ЕВГЕНИЙ ШВАРЦ.
130.

— Он так боялся боли, что при малейшем несчастье замирал, ничего не предпринимал, а все надеялся на лучшее. Когда при нем душили его любимую жену, он стоял возле и уговаривал: потерпи, может быть все обойдется! «Обыкновенное чудо».
***
— Почему вы не умерли без посторонней помощи? — Здоровье не позволяет. «Обыкновенное чудо».
***
— Вряд ли и водка доставит человеку удовольствие, если пить ее по предписанию врача и покупать в аптеке по рецепту. «Позвонки минувших дней».
***
— И в трагических концах есть свое величие. Они заставляют задуматься оставшихся в живых. «Обыкновенное чудо».
***
— Я начал завидовать рабам. У них твердые убеждения. «Дон Кихот».
***
— Вы три дня гнались за мной? ― Да! Чтобы сказать, как вы мне безразличны. «Обыкновенное чудо».
***
— Я научился думать, господин президент, это само по себе мучительно... «Дракон».
***
— Единственный способ избавиться от драконов ― это иметь своего собственного. «Обыкновенное чудо».
***
— Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу ― большой, а сердце – справедливым. «Золушка».
***
— Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать. «Тень».
***
— Деревья и те вздыхают, когда их рубят. «Дракон».
***
— «Оставь меня в покое!» – какие великие слова. С помощью этих слов люди постоянно губят своих братьев. «Оставь меня в покое!». Эти. Великие. Слова. Установят. Когда-нибудь. Вечный. Покой. На земле. «Два брата».
***
— Настоящая война начинается вдруг. «Дракон».
***
— Иногда нашалишь — а потом все исправишь. А иной раз щелк — и нет пути назад! «Обыкновенное чудо».
***
— Мне так хочется, чтобы люди заметили, что я за существо, но только непременно сами. Без всяких просьб и хлопот с моей стороны. «Золушка».
***
— К сожалению, так устроено на свете: от любого несчастья может спастись человек. «Сказка о потерянном времени».
***
— Первый признак действительно талантливого человека: он радуется чужому успеху. «Повесть о молодых супругах».
***
— Главная ошибка Раскольникова была в том, что убивал он собственноручно. Надо было поручить секретарю. Ничего бы Раскольников не увидел, не услышал. Мучений совести – на грош, а пользы-то… «Повесть о молодых супругах».
***
— Шантажиста мы разоблачили бы, вора поймали бы, ловкача и хитреца перехитрили бы, а этот… Поступки простых и честных людей иногда так загадочны! «Тень».
***
— Ах, я любила его когда-то, а таких людей я потом ужасно ненавижу. «Тень».
***
— Мужчины от ужаса делаются тихими, а женщины – грозными. «Обыкновенное чудо».
***
— Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад – из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному. А ты что сделал из любви к девушке? ― Я отказался от нее. «Обыкновенное чудо».
***
— Неужели когда-нибудь войдёт в моду – быть хорошим человеком? Ведь это так хлопотно! «Тень».

Людмила Макарова. 105.

Опубликована часть их переписки во время войны — они были молодожёны, которых развело в ту пору по разным театрам и по разным фронтам. Он пишет ей, как скучает и как беспокоится о ней. Она — рассказывает ему разные смешные байки о своём житье-бытье. В Блокаду.
Впрочем, был у нее и другой титул: Ханума.
Вот когда настоящая огромная слава настигла ее. Настигла уже после смерти мужа, который поначалу играл в «Хануме» Микича Котрянца.
Спектакль пользовался сумасшедшим успехом, просто сумасшедшим, но это было ничто по сравнению с тем, как вся страна буквально сошла с ума после первого показа телеверсии «Ханумы». Хотя без Копеляна, с Вадимом Медведевым в роли Микича, это вообще был другой спектакль… Копелян-Микич был невероятно смешной, у него были такие паузы, совершенно дебильные, он так умел молча пожать плечами в недоумении, он так неподражаемо торговался, что зал просто рыдал от хохота. У прекрасного Вадима Медведева такого феноменального чувства юмора не было. Так что по ТВ — это было уже не вполне то.
Но она зато стала мегазвездой и испытала — на склоне лет — то же самое, что на склоне лет, за 50, испытал ее муж, на которого сумасшедшая слава тоже обрушилась довольно поздно. Они оба были к этой славе по-человечески готовы и потому приняли ее со взрослой снисходительностью и юмором.
Ханума Макаровой — это и в самом деле был фейерверк.
Вся женская витальность, вся человеческая мудрость, вся природная кокетливость Макаровой — все там было «в строку». Тогда стало совершенно ясно, какого масштаба актриса все время проходила под грифом «и др.».
Студенткой я сидела на репетициях «Ханумы» в БДТ.
Е. З. Копелян репетировал Микича.
Был он немыслимо смешлив, а с музыкальным слухом у него было неважно. И каждый раз, когда ему надо было петь, он начинал — и заходился от хохота. Товстоногов терпел, он Копеляна очень любил.
А Людмила Иосифовна, репетировавшая Хануму, нервничала. И однажды она, никогда не делавшая никому замечаний, не сдержалась и спросила Товстоногова: «Георгий Александрович, а можно, Фимочка музыкальные номера у себя в гримерке проходить будет, с концертмейстером? А то ведь мы рискуем так навсегда и остаться единственными зрителями „Ханумы“!»
И Копелян снова покатился со смеху…
Когда не стало рядом ее «каменной стены» — Ефима Захаровича, когда жизнь ей, веселой хохотушке, стала наносить удары — один страшнее другого, она не превратилась в одинокую старую плаксу, сохранив и женскую кокетливость, и чувство юмора, и жизненную силу. Ее врожденная «парижскость» и тут ее спасла.
Она овдовела еще довольно молодой и весьма привлекательной женщиной. И были претенденты. Но ответ у неё всегда был один: «Лучше Фимочки не будет, а хуже — мне не надо!».
Она дожила до преклонных 93 лет — до возраста, когда многие старые люди мечтают о смерти, как об отдыхе. В конце жизни она получила тяжелое увечье. И совсем не в горькую минуту, а с полным пониманием смысла произносимых слов она говорила: «Ничего хорошего в старости нет».
И все равно — по крайней мере, на людях — до последней минуты сохранила и ясный живой взгляд, и привычку не жаловаться.
Но нам, живущим сегодня, когда Людмилы Иосифовны не стало, есть на что пожаловаться.
Потому что она была луч света, и темное царство без неё стало еще темнее.

105 лет со дня рождения Людмилы Иосифовны Макаровой.
Я часто вспоминаю о ней — прежде всего потому, что очень хочется ей подражать.
И в том, как она жила, и в том, с каким достоинством старела, и в том, как смогла принять своё одиночество.
Незабываемая.

ПАРИЖАНКА
Памяти Людмилы Макаровой…

Те, кто знал Макарову, при упоминании ее имени сразу улыбались: «Люся? Ой, такая кокетка, такая хохотушка!».
Ей было за 70, потом за 80, потом 90 — а «заглазные» реплики оставались прежними: «Люся, Люсенька, Люсинда», а не Людмила Иосифовна. Кокетка, хохотушка. Я плохо себе представляю, чтобы такими словами вспоминали еще кого-то из «старой гвардии» больших актрис. Да еще в столь солидные лета.
Но она, правда, была такая.
— Это у меня с ногами неважно, а с головой — все хорошо! — говорила она в 90, и у нее, правда, с головой все было хорошо.
Настолько, что она не приписывала себе лишнего, не присочиняла не бывшего, была склонна не преувеличивать свои заслуги, а умалять их.
И еще — не говорить плохо, ни о ком, ни о чем.
И даже вспоминать старалась только о хорошем.
Наверное, в этом и был секрет ее долголетия. И человеческого, и творческого.
Она обладала какой-то фантастической витальностью, чувством юмора и необычайной легкостью характера. И благодаря этому даже в сложном театральном мире ухитрилась прожить практически всю жизнь без врагов и завистников. Хотя была талантлива, как мало кто, и в личной жизни была счастлива, тоже как мало кто.
Ее театральная карьера складывалась на удивление удачно, Товстоногов занимал ее почти во всех самых своих знаменитых спектаклях, но настоящая звездная слава — которая по очереди настигала ее коллег и сверстниц — Ольхину, Доронину, Шарко, Попову, — обходила ее стороной.
Понятное дело: они — героини, она — инженю…
Но тот, кто работал в театре, знает, как это травмоопасно для актрисы, когда ты играешь не хуже, а в газетных статьях тебя упоминают чаще всего в «и др.»… Когда и «Пять вечеров» — только про Шарко, и «Мещане» — только про Попову, и «Три сестры» — только про Доронину.
Хотя ее володинская Катя, и горьковская Елена, и чеховская Наташа были совершенными шедеврами, и об этом, конечно же, упоминали все пишущие. Но — упоминали. А захлебывались про других.
Она была не завистлива. И сама по себе, и еще потому, что рядом был Копелян. И потому, что дружили домами с Товстоноговым, всесильным Гогой. Но все же, прежде всего — сама по себе.
Счастливые эти свойства ее натуры — легкий характер, природная веселость и живой смешливый ум — очень помогали жить, и тогда, когда все было хорошо, и тогда, когда все стало плохо.
И еще эти качества натуры и таланта были бесконечно нужны в тех знаменитых спектаклях. Потому что ни у кого не возникало вопросов о том, за что умненький мальчик Слава из «Пяти вечеров» влюбился в простушку Катю. Почему в комнаты Елены из «Мещан» так стремились все обитатели дома Бессеменовых. Как вышло, что Андрей из чеховских «Трех сестер» женился на этой Наташе.
«Я не умная, и не глупая, я — веселая!» — этими словами Кати из «Пяти вечеров», которую она и играла в знаменитом спектакле, про Макарову можно было объяснить почти все.
Она буквально полыхала жизненной силой, радостью бытия, удовольствием от каждой прожитой минуты — и на сцене, и в жизни. Русская сцена почти не знала таких актрис. В памяти мгновенно всплывают имена великих трагических героинь, великих комических старух, а вот таких, витальных, — и не вспомнить.
Одна она.
Она всегда была «парижанкой».
Именно галльская веселость и живость делали ее талант и стиль уникальными для России. Жаль, что это никогда и никем не было оценено по достоинству.
Но это «расчувствовали» в ней два главных мужчины ее жизни — Копелян и Товстоногов.
Её никак не задевало, что о ней в последние 30 лет больше говорили, как о вдове Копеляна, чем как о выдающейся русской актрисе. Она с гордостью несла этот титул: вдова Копеляна.