Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Нина Усатова.

Все ее святые и стервы, страстотерпицы и идиотки, мадонны и хабалки, – это и есть тот коллективный образ, который в былые времена несли Нонна Мордюкова и Римма Маркова, Любовь Соколова и Майя Булгакова, Валентина Телегина и Валентина Владимирова.
А ныне – она одна.
Любимая. Невероятная. Настоящая.

УСАТОВА.
У обожаемой моей Ниночки, Нины Николаевны Усатовой, сегодня юбилей.
То, что она гениальная актриса – обсуждению не подлежит.
Но она – редкой, удивительной душевной чистоты человек.
Нежное сердце.
Ниночка, любимая, спасибо тебе за бесконечное счастье тебя знать, за твой уникальный талант, за всё – спасибо, драгоценная!
НАРОДНАЯ.
Как-то так получилось, что всё произошло практически одновременно.
Мы с Юрой посмотрели в Молодежном театре на Фонтанке «Отпуск по ранению», на «Ленфильме» в директорском зале – официальную сдачу «Небывальщины» Сергея Овчарова, и в Ленинградском доме кино – премьеру: «Холодное лето 53-го».
И обмерли от Нины Усатовой.
И больше уже не отмирали.
Потому что эта актриса могла, кажется, всё: быть рвущей сердце глухонемой, стирать на сцене белье так, что захватывало дух, сидеть в лубочном расписном окошке и лузгать семечки, сияя белоликостью и дыша покоем.
Мы были ею сражены наповал.
А потом уже она нас только «добивала» – «контрольными в голову» – пронзительной, просто потрясающей ролью директора детдома в «Свидетеле» Валеры Рыбарева, невыносимо смешной купчихой Белотеловой в спектакле Димы Астрахана в БДТ «За чем пойдёшь, то и найдёшь», по пьесе А. Н. Островского, Веркой Гороховой из «Окна в Париж» с ее задранной над голубыми рейтузами юбкой... Мы с Павловым просто задыхались от смеха, когда смотрели на нее в этом фильме.
А потом она стала сниматься у мужа в «Дикарке».
Смеясь, примеряла изумительно красивые платья и накидки, и говорила, что «вот и дожила до шелков и бархатов, наконец!».
Съемки шли в Щелыково, откуда одинаково далеко и неудобно было ехать и до Москвы, и до Питера, и потому без срочной надобности никто со съемок не срывался. Все жили колхозом, вместе выпивали, вместе работали, весело отмечали сотый и двухсотый кадр, вместе по грибы и на рыбалку ходили, вместе мучились отсутствием съемочной погоды.
Но только Нина по нескольку часов сидела в гриме и костюме терпеливо, не раздражаясь, не грозя небу кулаком, как все остальные.
Как она потом говорила – «Нельзя мне, состояние держу, – я же люблю всех в этом фильме!»...
...Она, поймав меня в свой выходной день, впервые в моей жизни потащила меня в храм собороваться.
Я удивилась: «Это же для тяжело больных и предсмертных?!»...
– Нет, милая, это для нераскаянных. Кто грехов накопил, а исповедаться в них забывал, а теперь уж и сам позабыл, чего за предыдущую жизнь наколбасил!
Я резко поскакала тогда за ней, и так вот мы с нею вдвоем и пособоровались, но я до сих пор спрашиваю себя: она – такая правильная и настоящая, такая честная и строгая к себе – чего она-то туда пошла?
А потом, когда «Дикарку» озвучивали, она для финальных титров спела а`капелла старинную крестьянскую песню-речитатив. Я спрашивала мужа: «Юр, но зачем на титрах? Неужели тебе не жалко этой песни – почему не в середине фильма?».
Он смеялся: «Именно с Ниночкиной песней и досмотрят титры до конца: не будут вскакивать, дослушают!». И оказался прав.
Нина со своей песней буквально выстрелила каждому смотревшему в сердце.
А еще для меня примечателен и памятен один эпизод – разговор с подругой по телефону, после просмотра по телевизору вручения Нинуле премии «Ника» за фильм «Мусульманин».
Мы с коллегой обсуждали церемонию, радовались за Нину и смеялись:
«Не, ну правда: другие артистки стараются-стараются, мучаются-мучаются, красота-красота, фигура-фигура, – а наша-то – пошла в галошах с ведром, упала, заплакала – и опять все премии её!».
У неё десятки театральных ролей и под сотню киноработ.
И я знаю, что каждый режиссёр, кто хоть раз поработал с ней, дальше зовёт её снова и снова, потому что она не отпускает, она – как наркотик.
Конечно, этот бриллиант в хороших руках сверкает ярче, но она и в не самых лучших режиссёрских руках продолжает оставаться бриллиантом: она просто не умеет не быть бриллиантом.
Нина Николаевна Усатова – великая артистка, но даже не в этом дело.
Она – настоящая народная.
Не по титулу (хоть и титул есть), а по смыслу.
Она – последняя «актриса почвы».
Она – последняя, кого смело можно называть «актрисой народного образа в кино».

Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

С Праздником!
Вера, Надежда, Любовь и мать их София.
Поздравляю с Днем Ангела всех дорогих моих Верочек, Любочек, Наденек и Софьюшек, всех знакомых и незнакомых именинниц!
******
30 сентября Православная Церковь чтит память cвятых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, которые пострадали в Риме при императоре Адриане (2-й век н.э.).
Святая София, твердая христианка, сумела воспитать своих дочерей в горячей любви к Богу. Слух о благонравии, уме и красоте девиц дошел до императора Адриана, который пожелал их увидеть, узнав, что они христианки.
Адриан призывал по очереди всех трех сестер и ласково убеждал их принести жертву богине Артемиде, но получил от всех твердый отказ и согласие претерпеть все муки за Иисуса Христа.
Вере было 12 лет, Надежде — 10 и Любови — 9. На глазах у матери их истязали по очереди. Веру избили немилосердно и отрезали груди, но вместо крови из раны истекло молоко. Потом ее положили на раскаленное железо. Мать молилась вместе с дочерью и укрепляла ее в страдании — и железо не обожгло Веру. Будучи брошенной в котел с кипящей смолой, Вера громко молилась Господу и осталась невредимой. Тогда Адриан приказал отрубить ей голову.
Следом были замучены и убиты Надежда и Любовь.
Чтобы продлить мучения матери, император не подвергал ее пыткам, он отдал ей истерзанные тела трех девочек. София положила их в ковчег и с почестями похоронила на высоком холме за городом. Три дня сидела мать у могилы дочерей и наконец предала свою душу Господу. Верующие погребли ее тело на том же месте.
Мощи cвятых Веры, Надежды, Любови и Софии покоятся в Эльзасе, в церкви Эшо.

Париж, 29.09.2017.