Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Сегодня день Чудотворной иконы Божией Матери Влахернской.
Перед Влахернской иконой молятся о мире, защите Отечества, сохранении домов и храмов, возвращении заблудших на правый путь и избавлении души от страха.
А еще в этот день надо с благодарностью вспоминать сделавших тебе добро.
В моей жизни многие судьбоносные вещи вырастали из чужой помощи, иногда даже совсем пустяковой, которой сами люди и не замечали, но которая потом развивалась во что-то важное и хорошее для меня, во что-то, что, собственно, и формировало мою жизнь - иногда просто телефонный звонок в прямом смысле спасал жизнь.
Много было разного, и счастливого, и такого, что перенести невозможно.
Но всегда - обязательно - люди приходили и помогали, без всяких просьб.
И когда обращалась за помощью - тоже всегда помогали.
Хотела бы всех перечислить, но писать придется до вечера, да еще и пропустишь кого-то, а это неправильно.
Но всех я помню с благодарностью.
Потому что без людей - никуда.
Спасибо вам, люди добрые!

И то, что мы говорим «нет» – уже приносит свои плоды. Политика кнута в Москве уже провалилась, крестный ход в Екатеринбурге, несмотря на истерику местного губернатора, состоялся, епископ на Соловках, не осуждая желающих привиться (в начале проповеди), тем не менее – назвал вещи своими именами.
И все это говорит о том – что мы не стадо и не быдло, и способны менять историю.
И даже если к нам в дверь стучится Апокалипсис – бояться не надо. Мы все почему-то забыли, что Апокалипсис – это книга со счастливым концом!

Сын.
Друг.
Единомышленник.
Этот текст был написан пять лет тому назад по совсем другому поводу.
Но когда я почла его вновь в ленте воспоминаний, я поразилась и его не утраченной актуальности, и тому, как это созвучно и сегодняшним моим мыслям.
 
Илья Павлов
20 июль 2021 г. 
 
О народе-богоносце
Вот не понимал я долгое время, наивный демократически-настроенный юноша, пришедший к вере на книгах отца Александра Меня: почему вдруг русский народ – народ-богоносец.
Жил я тогда, в 90-е годы, в эпоху митрополита Иоанна – замечательного владыки, который мне, 17-летнему мальчишке на приеме у себя в резиденции выделил час времени (!!!), и благословил в духовную семинарию.
Но именно в то время в Петербурге был расцвет национал-патриотизма, и идея народа-богоносца была как никогда раньше модной и популярной. И мне это очень не нравилось. Ну, какой народ-богоносец?! Кто богоносец?! Гопники, сидящие на корточках?! Наркоманы в подъезде?! Алкоголики, играющие во дворе в домино?!
И действительно, если сравнивать нас с европейцами, то сравнение не в нашу пользу. Здесь – и хамство, и воруют. Да чего только нет?! А там – заботятся о брошенных детях, стариках и инвалидах. Сбитому на дороге ёжику не дадут пропасть – обязательно кто-то усыновит (и это не шутка). Вроде бы все налицо. Ну, какие мы, правда, богоносцы?!
Ан нет – все оказалось не так просто, и ковид-эпоха предельно ясно это показала.
Сразу оговорюсь, чтобы избежать обвинений в национализме: русский народ определяется для меня не по генетическому признаку – это все те, кто живет ощущением русской культуры и русского мировоззрения. И здесь я хотел бы выделить три кита, на которых вся эта русскость держится.
Первое – это чувство Бога. Причем Бога не где-то там, а Того, который здесь и сейчас – дышит тебе в лицо.
Второе – чувство безграничной личной свободы, которую у тебя никто не сможет отнять. ЛИЧНОЙ – слово ключевое. Пусть на дворе даже диктатура, но кухня всегда – твоя суверенная территория, на которой просто невозможно запретить говорить и думать тебе и твоим друзьям.
И, наконец, третье – это чувство правды. Мы можем быть вполне себе лояльны власти, мы никогда не выйдем на улицы (ну, не «навальнята» мы, в конце концов). Но если нам начинают врать – мы это понимаем сразу. И никакая пропаганда, типа «это в ваших же интересах» – ничего с нами не сможет сделать. Нет, мы не бунтуем (нам майдан не нужен) – мы просто начинаем игнорировать то безумие, которое творится вокруг нас. И чем безумнее законы, тем больше мы живем так, как будто их нет.
И, знаете – именно так поступали первые христиане. Несмотря на то, что уже в первые века в их рядах было немало знатных людей (в том числе и военачальников) – они не совершали государственных переворотов, более того – они молились за власть. Но при этом первые христиане жили по своим законам – не выполняя безумных велений цезаря, и никакие поражения в правах, никакие репрессии, никакие мучения не смогли этого изменить. Это был всеобщий саботаж – саботаж, который таки победил Римскую империю.
И теперь я понимаю – да, мы не ангелы. И, конечно, мы далеко не самые лучшие люди в мире. Но да – мы богоносцы! Потому что мы стоим на этих трех китах, и мы не гнемся. Мы не позволяем нас прогибать, как прогибают европейцев (да и не европейцев тоже). Мы не ведемся на лозунги «привейся, носи маску или умрешь» – потому что лучше умереть человеком, чем жить как собака. И да, как это не смешно, – мы толерантны. Мы не навязываем свои ценности никому. Хочешь привиться – да, пожалуйста! Носишь маску – Бог тебе в помощь!
Это не отражается на личных отношениях и дружеских привязанностях – потому что это право выбора каждого свободного человека.
Но и к нам не надо лезть со своей пропагандой – потому что мы в своем праве. Это наше право, между прочим, публично озвучил  нам президент России. Если 60 процентов должно быть привито (в целях «коллективного иммунитета»), то у нас есть полное суверенное право – остаться в числе 40 процентов не привитых – таков наш выбор и его нужно уважать.

И вот сижу я в пресс-баре, в большой компании, бухаем и ржём.
За другим столом в другой компании – Шолохов, молоденький исчо.
На танцполе заиграли лихой рокешник, и две что ли пары иностранцев выкатились и вяло топчутся.
Тут подходит ко мне Шолохов, видно, что навеселе, да и я поддатенькая. И говорит: «Давай уже, Павлова, покажем им, что ли, как питерские пляшут!».
А на мне – как сейчас помню – вишнёвые туфли на шпильке 12 см. За столом Колюня Ерёменко был, говорит мне: «Не навернись, смотри!».
Была бы трезвая, может, и побоялась бы, а так-то что – море по колено.
И уж как мы с Серёгой тогда отожгли, – все даже бухать перестали, стали смотреть. А потом даже хлопали нам…
Да мы с ним вообще много где отжигали.
В Баку на фестивале, – втроём c Катюней Мцитуридзе – когда поддатый Шолохов насмерть перепугал бакинского олигарха из бывших кавээнщиков вопросом «А вы бы нам на троих хоть одну вышечку бы подарили? Мы не перессоримся, не бойтесь!».
И тогда же он меня познакомил с шестилетним «Карабасиком», сыном Колей, которого он смело привёз с собой на фестиваль и которому был нежнейшим из отцов.
Если бы я сама с ним не работала, я бы так и думала, что он – классный тусовщик, который умеет проникать всюду, куда не может ступить нога нормального человека.
Но в работе вся его приветливость с него мигом слетала, он становился крайне жёстким, очень пунктуальным и весьма деловитым. Эти две вещи – тусовка и работа – у него никогда не сливались, как у большинства из нас, тогдашних…
Конечно, он был легендой российского телевидения, и пока это самое телевидение не превратилось в оплот пошлости, тупости и агрессии, – так и оставался легендой. А потом, когда его бьющая через край фантазия и изобретательность перестала укладываться в «формат», он спокойно перешёл в документальное кино, лишь периодически делая яркие фестивальные телерепортажи…
После абсолютно внезапной смерти Тани, в первый её день рождения без неё, он, со своими блестящими организаторскими способностями, сумел провести вечер её памяти. Потрясающий вечер, на котором он смог собрать людей, в принципе не собираемых в одном месте в один день.
Там играли поврозь и в четыре руки Полина Осетинская и Алексей Гориболь, и пела, притопывая ножкой и подкручивая локон, дива Олеся Петрова, и выступали Григорий Козлов и Серёжа Снежкин (Снежкин меня просто потряс!), Влад Фурманов, Роман Смирнов и Алексей Учитель, и актёры Сергей Дрейден, Анна Алексахина и Татьяна Кузнецова...
И сама Татьяна Москвина на видео говорила – совершенно живая и среди нас.
Собрались люди, которых собрать в одном месте в один час практически нереально, и собрали их всех вместе Москвина и Шолохов.
Правда, было здорово, и временами до слёз.
За кулисами вечер выстроила и вела Инна Ткаченко, а на сцене вечер вела я.
Серёжка на сцену не поднимался и ничего не говорил, но это был последний раз, когда я видела его оживлённым, взволнованным – прежним.
Я вообще довольно поздно – несмотря на давность знакомства – поняла, как они с Таней друг друга любили. Они никогда публично промеж себя не нежничали, общались довольно иронично. Я к их отношениям долго присматривалась, пока смогла понять их скрытую суть: им вместе всегда было интересно.
Без неё Серёже стало неинтересно жить.
Он работал. Ездил на фестивали, писал в соцсетях, он всё делал, что и прежде.
Но огня в этом во всём не стало. Он погас.
Сейчас, когда не стало и Шолохова, я вдруг поняла: он всё делал для неё. Чтобы она им гордилась.
А без неё и жить стало незачем…

Шолохов был аспирантом театроведческого факультета ЛГИТМиК, а я молодым кинокритиком.
Ему нужно было рекомендательное письмо в ленинградскую газету «Смена», где я была кинообозревателем. Шолохов всегда был довольно нахальным парнем, совершенно уверенным в неотразимости своего обаяния, он позвонил мне, и попросил рекомендательное письмо.
– А вы кто, вообще? – неласково спросила я.
– Я же вам сказал: Сергей Шолохов, аспирант.
– И что? Что из вашего опубликованного я могу прочесть, чтобы вас рекомендовать?
Мой расчет на то, что назойливый незнакомец из-за неласковости моей от меня отстанет, не оправдался.
– Я могу вам дать почитать главу моей диссертации.
Читать главу чужой диссертации мне не хотелось, но незнакомец вообще не проявлял ни малейшего беспокойства или смущения, зато проявлял удивительную веселость и уверенность в себе, а я уже тогда практически не умела говорить «нет».
Я киксанула.
– Ну, я вечером буду в Доме кино, приходите, приносите вашу главу.
– А как я туда пройду, у меня же нет пропуска.
В голове вертелось: «А полы у вас в квартире помыть не надо? А то я могу!».
– Ну, давайте встретимся у главного входа, я проведу.
Вечером мы с Павловым, который пришёл туда же после работы, увидели симпатичного парня с удивительно беспечной (и нахальной) манерой общаться, взяли его с собой.
Вместе посмотрели кино и после фильма зашли в бар. Он вытащил из портфеля машинописные листочки. Страниц 15-20 там было, на мой опытный глаз.
К этому времени они уже общались с Павловым как хорошие знакомые, – а чего бы им не общаться, Павлову же ничего читать не надо и писем никаких писать не надо.
– Ой, да Ир, да напиши ты Серёжке это письмо, что тебе, жалко, что ли?!
– Нет, Юрочка, – мило щебетал «Серёжка», – я хочу, чтобы Ира почитала. Мне интересно, что она скажет.
Собственно, так мы и познакомились.
Юрке вот эта вот шолоховскя манера сразу как-то импонировала, а мне – не очень. Но это был тот случай, когда «против лома нет приёма».
Я потом в связи с Шолоховым часто вспоминала младшего ребенка моей подруги Маши. Когда у неё родился второй сын – года через полтора после первого, – его не полюбила бабка, Машина свекровь. Она без памяти любила первенца и совершенно не хотела ни с кем эту свою любовь делить. Поразительно, но свеженький младенец это моментально просёк, – и чуть ли не с первой минуты своей жизни принялся эту свою бабку охмурять. Я своими глазами видела, как он ей строил глазки, и додушил-таки её: она его полюбила тоже.
Шолохов тоже моментально просекал, если он кому-то не нравился, и как-то так всегда умел переломить ситуацию.
И потому он нравился всем, и мне довольно скоро тоже стал нравиться – еще до всякого телевидения.
А потом появилась Таня.
Я уезжала на семинар молодых кинокритиков в Болшево, и мой приятель Сережа Шолохов (это было так давно, что я даже не помню, были ли они в то время женаты – кажется, еще нет), её ко мне подвёл и сказал, что она тоже едет. Меня провожал Юрка, а её – Серёжка, мы с ней оказались в одном купе.
Я её до тех пор никогда не видела, но читала пару-тройку её забойных текстов в газете у Саши Андреевой.
Когда мы вышли на Ленинградском вокзале в Москве, чтобы пересесть до Болшева, в электричку на Ярославском, мы уже были подругами.
Мы всю ночь болтали обо всём на свете, она мне тоже показалась нахальной, но я к той поре уже полюбила нахальных – главное, чтоб были умными.
А она была умной. И очень образованной.
Я это подчеркиваю особо, потому что в нашей тогдашней ленинградской тусовке умными были все – глупые в тусовку просто не попадали, отметаясь на подступах.
Мы с Татьяной так и остались навсегда подругами, а Серёга, очень скоро сделавшийся знаменитым, всегда так и оставался «приятелем, мужем подруги», хотя потом я некоторое время даже поработала у него в «Тихом доме», и мы с ним вечно оказывались вместе на фестивалях, куда ни Павлов, ни Москвина еще не ездили, но у нас с ним были разные компании.
На каком-то ММКФ в конце 80-х, все иногородние жили в гостинице «Россия», там же – главный фестивальный кинозал, и главная тусовка – «пресс-бар», расположенный в одном из ресторанов «России».

Не оставляют мысли о Серёже и Тане.
Незадолго до своей смерти Таня вдруг позвонила мне: «Ты в Питере? И чего мы тут сидим, пыль глотаем? Поехали кататься!».
И повезла меня на весь день в Сестрорецк.
Потом мы вернулись, ужинали у них дома, втроём с Серёгой, потом пришёл Сева, а Колян где-то тусовался со своей девушкой (через некоторое время Колю венчал с этой девушкой мой сын, О. Илия Павлов, так что мы с Татьяной и Шолоховым стали практически родственниками).
Но я и подумать не могла тогда, что вижу её в последний раз.
После её смерти Серёга снимал фильм о ней, я там снималась, и он предложил поехать к нему – посидеть и выпить. Посидели. Дом без Москвиной был осиротевший, повсюду лежали Танины вещи. Он сказал мне: Забери, что хочешь себе на память.
Я взяла Танюхины перчатки (у нас у обеих маленькие детские руки), белую пуховую шаль и платье.
Платье оказалось мне невозможно велико и я передарила его подруге, которая любила Таню. Ей было в самый раз. А перчатки и шаль у меня.
Нынче весной я была в Питере, снова снималась у Серёжи, потом пошли в «Одессу-маму» посидеть.
Он спросил, что я делаю завтра. Я сказала, что пойду на выставку Бенуа. Он встрепенулся: Хочу с тобой.
И мы пошли вдвоём. Целый день прогуляли по выставке, потом опять посидели поужинали.
Потом я уехала в Москву, а оттуда в Черногорию.
И не знала, что вижу его в последний раз.