Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Лебешев. 86.

Хлопнулся на стул, плотоядно посмотрел на стол, на водку, на закуску, потом, удивленно – на меня.
Паша ему: «Марчелло, знакомься, это подружка моя, Ирка Павлова, ленинградская критикесса, хорошая девка, но по профессии – редкая сволочь!».
Я старательно перевожу. Марчелло оживляется: «О! Я тоже по профессии – редкая сволочь, хотя парень, в общем, неплохой!».
Какое-то время спустя, встречаю Лебешева, болтаем, и он мне – ни с того ни с сего – говорит: «Ирка, будешь воспоминания писать – помни, это я тебя с Марчеллой познакомил!». – «Паш, обязательно опишу!» – «Да ладно, я не к тому. Просто, помни мое добро, и не обсирай уж сильно-то!».
Он долго и тяжело болел, и умер еще вполне не старым человеком. Ему было всего 63 года, – сегодня это вообще не возраст.
Я не была на его похоронах, и потому так до сих пор и не могу себе представить Пашу мёртвым.
Он для меня живой.
Просто уехал куда-то в экспедицию – далеко и надолго.
И вот уже 86 лет со дня его рождения…
******
Из Пашиного, что вспомнилось прямо сейчас:
– Пал Тимофеич, я вчера в ресторане заказал «колбаски по-лебешевски», – их есть невозможно, уж даже и не знаю, каким говном они их там начиняли...
– Трамтарарам, я, трамтарарам, сейчас пойду, и из них, трамтарарам, cам колбасок наделаю! Правда, думаю, что из этих трамтарарам получится еще большее говно!
– Паш, ну ты за последние 15 минут раз сто сказал «Блять!».
– Да ладно тебе? Всего-то?!
Vita Ramm: «Павел Тимофеевич! Приходите в прямой эфир «Эхо»! – «Сколько времени будет длиться прямой эфир?, – Для вас – час, Павел Тимофеевич! – Час без мата?! Нет, детка, не смогу...» и смеялся. Красиво смеялся. Наш диалог повторялся раз в год. И уже походил на милую игру. Ему нравилась эта игра. Он красиво флиртовал и не был в эти минуты пошлым – редкое мужское качество...». *****
Еще ниже я приделаю ссылку на текст, который написал про Павла Тимофеевича Лебешева его друг, великий оператор Дмитрий Алексеевич Долинин (сейчас вот пишу это, и сама хихикаю – они оба для меня – «Паша» и «Митя», и кому-то это с моей стороны может показаться нескромным, но вот так!).
И этот его замечательный текст тоже обязательно надо прочитать, я полагаю. https://proza.ru/2009/12/18/1098...
******
Из знаменитых фильмов, которые снял Лебешев (а были еще и не знаменитые), можно было бы составить не одну, а три-четыре великих операторских биографии:

• 1965 — Звонят, откройте дверь
• 1967 — Начало неведомого века (киноновелла «Ангел»)
• 1970 — Белорусский вокзал
• 1972 — На углу Арбата и улицы Бубулинас
• 1974 — Свой среди чужих, чужой среди своих
• 1975 — Раба любви
• 1976 — Восхождение
• 1977 — Неоконченная пьеса для механического пианино
• 1978 — Пять вечеров
• 1979 — Несколько дней из жизни И. И. Обломова
• 1980 — Спасатель
• 1981 — Родня
• 1982 — Избранные
• 1982 — Наследница по прямой
• 1983 — Без свидетелей
• 1983 — Серафим Полубес и другие жители Земли
• 1986 — Кин-дза-дза!
• 1987 — Асса
• 1989 — Леди Макбет Мценского уезда
• 1990 — Ребро Адама
• 1990 — Сукины дети
• 1993 — Над тёмной водой
• 1993 — Анна: от 6 до 18
• 1993 — Тюремный романс
• 1995 — Первая любовь
• 1996 — Кавказский пленник
• 1999 — Сибирский цирюльник
• 2000 — Нежный возраст

временем ехала по скорой в больницу с приступом аппендицита!). Я заказала 100 водки и каких-то солений (ну, думала, что вот, придет моя опоздашка, тогда и закажем ужин).
На соседний пустой столик всякие разносолы мечут и мечут, – а про меня и мои 100 граммов забыли. Я не успела подумать, что сейчас вот встану и разнесу этот шалман к чертям собачьим, как появляется смешной такой мужик в толстенных очках, и начинает деловито свой стол ревизовать, спрашивает, а где это и то, официанты перед ним юлят, и он, наконец, усаживается за стол. Ему, натурально, тут же приносят запотевший графинчик (он тоже кого-то ждет), а я встаю со змеиным шипением, и наезжаю на официанта, который лопочет какие-то извинения, но продолжает заниматься очкастым.
И тут очкастый говорит мне: «Ну, чего сидишь там, как сирота? Они всё равно хрен знает когда тебе принесут. Иди давай сюда, мне уже принесли!».
Я не знала, кто он, он не знал, кто я, но я подсела к нему за столик, мы выпили, и к тому моменту, когда за его столиком образовалась шумная компания, мы уже успели и совместно бухнуть, и познакомиться, и подружиться...
...Однажды мы с Павловым как-то включили телевизор, а там – Паша, рассказывает про что-то. И вдруг произносит: «Вот подружка моя, Ирка Павлова, ленинградская критикесса, обычно говорит в таких случаях…»
Павлов мой вытаращил на меня глаза, и сказал: «Слушай, ты хоть представляешь себе – КТО сейчас тебя на всю страну своей подружкой назвал?!»…
Я представляю.
И до сих пор горюю, что мы тогда не выяснили, что это была за передача. Было бы сейчас чем перед потомками хвастать.
А еще Паша меня познакомил с Марчелло Мастроянни.
Просто говорит: «Ирка (вот, кстати, меня все всегда, даже муж, по фамилии называли, она мне была практически вместо имени, а Паша – только по имени!), пошли в Дом кино обедать, я тебя с Марчеллой познакомлю!».
Ну, кто ж откажется, и пошли.
Паша-то ни по-каковски не умел, ему всегда был нужен переводчик, а тут я подвернулась (не строю на свой счет иллюзий, заметьте!).
Я по-английски тогда через пень-колоду, но бойко и нахально.
1987 год, Московский фестиваль, от звезд в глазах темно. Просто все без исключения - звезды. Что наши, что не наши. И никто на эту тему особо не парится. Ни охранников нет при звездах, ни гэбистов, красота.
И вот, значит, сидим мы с Лебешевым за его персональным столиком (он тогда был куратором ресторана Дома Кино от СК, и в ту пору кормили там офигительно: Паша контролировал строго). И мечут нам на стол всякой вкусноты не на троих – а на полк. Мы выпили, закусили, и тут вошел ОН.
И прям сразу к нам.

ДР Павла Тимофеевича Лебешева.
86.

ПАША
Великий кинооператор, громадный художник...
Неслыханной красоты и осмысленности изображение (за слово «картинка» он убил бы), без которого испарилась бы половина прелести тех чудесных фильмов, которые он снял.
Невероятное количество изобразительных открытий и оригинальных визуальных решений, которые потом воровали, все, кому не лень – но он относился к этому легко и только посмеивался.
Паша умел создавать свою волшебную «светопись» буквально «из ничего», он как будто видел воздух вокруг себя, как будто видел его колебания и умел их фиксировать на плёнке.
Пашины портреты в кино – это вообще отдельный разговор. Он не делал актёров и актрис красивее, но он каким-то непостижимым образом умел делать их лица на экране значительнее, чем они были в реальности. Духовно крупнее. Я довольно неплохо знала очень многих людей из тех, кого снимал Лебешев, но едва ли половина из них могла в реальности выдержать сравнение с обликом, каким наделял их Паша.
При этом разговаривать с ним про «гигантский внутренний мир», который возникал на чьём-то лице в его портретах, было занятием абсолютно бесперспективным. Паша просто вытаращивал на меня глаза и отвечал «Ты чего? Я снимал то, что там было!».
Глядя на него, в принципе, невозможно было себе представить, что он – потомственный кинематографист, сын знаменитого оператора Тимофея Лебешева – орденоносца, снявшего, как минимум, несколько шедевров и хитов советского кино: «Застава в горах», «Мичман Панин», «Щит и меч», «Девчата», «Тишина».
Паша совершенно не производил впечатления «мальчика из золотой молодежи», «родившегося с серебряной ложкой во рту».
Вот, разве что, природная галантность, врождённый художественный вкус да вкус к хорошей кухне выдавали его непростое происхождение.
Актёры его обожали и не боялись: знали, что Паша сделает их на экране такими, какими, возможно, они в жизни-то и сроду не были. И всегда – со знаком «плюс». Большинство зрителей так всю жизнь и приписывали этим людям те качества, которыми на экране их одарил Лебешев.
Последние свои фильмы он снимал почти слепым – но мало кто из зрячих мог бы снять лучше.
Он был как-то не по-киношному добр и щедр. Широк, я бы сказала...
Прелестный, светлый, – нередко смешной человек – обидчивый, и моментально прощавший обиды. Изобретательный матерщинник – но мат его был не злым, не грязным, а смешным и даже трогательным.
С юмором относившийся к самому себе. Весело и легко сносивший дружеские колкости («Ой, Сережка Соловьев Тургенева снимать будет? Паш, неужто ты всё же прочтешь «Муму»? – «Ну, надо будет, и прочту, а хуле?!»).
Дивный кулинар и хлебосол.
Преданный друг.
Даже поссорившись с кем-то из друзей (в кино всякое бывает) НИКОГДА не говорил ни о ком гадостей.
Однажды, после моей убойной статьи про фильм «Мордашка» (я там написала «У плохого режиссёра даже оператор экстра-класса снимает, как вгиковский двоечник!») Паша Лебешев, тот самый оператор экстра класса, друг-приятель, с которым многое связывало, встретив меня в московском Доме кино, гнался за мной по баллюстраде с криком: «Разможжу, сука!». Народ перед ним уважительно расступался, с любопытством ожидая развязки.
Объяснились и обнялись мы, когда он меня всё же догнал – «Не боись, зараза, не буду я тебя убивать!».
А в другой раз, после затянувшейся заполночь вечеринки и бурных возлияний, компания стала расходиться, и сильно нетрезвый Паша спросил меня: «А тебе куда?» – «В Мосфильмовскую. Ща такси поймаю – мигом домчит!» – «Да вот еще! Садись, сам отвезу. Мало ли, похитит кто по дороге – я расстраиваться буду!»...
Я могла бы о нем рассказать сотни смешных баек, сюжетов о разных приключениях, историй о том, как он жил, каким он был – совершенным ребенком, несмотря на зрелые лета...
Но ни один рассказ не сможет дать представления о реальном Паше.
Его надо было видеть, его надо было знать.
...Очень смешно мы с ним познакомились.
У меня была назначена встреча с подругой в ресторане московского дома кино. Мобильных еще в помине не было. И вот я сижу за столиком своим одна, на часы гляжу, наливаясь злостью (а подруга тем

Ведь именно жертвы лесковской сатиры, пресловутые «углекислые феи», еще при жизни загнобили гениального Лескова (которого, несмотря на все усилия Льва Аннинского с его блистательным «Лесковским ожерельем», так до сих пор толком обратно и не «выгнобили»)?
Да и сами эти «углекислые феи» были написаны Лесковым гораздо раньше, чем тургеневские Ситников и Кукшина, а вышли на два года позднее потому, что печать задержала цензура...
Клевету о том, что Лесков писал по заказу Третьего отделения, официально опровергли лишь после смерти писателя, который писал об этом: «Двадцать лет гнусное оклеветание нёс я, и оно мне испортило немногое – только одну мою жизнь»…
Ох, нет, не стану я сейчас бросать все свои дела, и писать серьёзный текст про Лескова. Про него и без меня уже написано – читать-не перечитать.
А толку-то?
И самого Лескова нынче читают по-прежнему мало, неохотно.
Потому что он и в самом деле – мучителен, как и собственная его жизнь. Да и не любят пророков в своём Отечестве…
Читайте Льва Аннинского.
Или вот замечательный текст, по ссылке, публикуемой мною ниже (тоже непростой, и тоже не очень-то юбилейный).

Алексей Поликовский ·
10 февраль 2024 г. ·
https://www.facebook.com/alexey.polikovsky/posts/pfbid02To1ha1n296apQDMDn1ikab8YdHwKS893m9pM2mBNrt4FmrXuobtABRS5NkM1CvUul
Прежде всего его измордовал Писарев. Ну как измордовал? Мелок и мал со своим романом был Лесков для молодого критика, чтобы тратить на него отдельную статью: он таких гадов за раз по дюжине бил. И тут тоже Лесков у него с другими через запятую. И наотмашь! Роман «Некуда», написанный Лесковым (под псевдонимом Стебницкий) против нигилистов, он называет «истребительным». «Заручившись ссылками на авторитеты, г.Стебницкий бросается на своих критиков и, подобно маленькому, но очень сердитому вулкану, изливает на них потоки не лавы, но грязи... Произведя извержение, вулканчик продолжает своё рассуждение... Найдётся ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами г.Стебницкого?»
Так пишут не о коллеге-литераторе, пусть и иных, не таких, как у критика, взглядов — так, с презрением, пишут о гадком и подлом, кому руки подать нельзя. Так начиналась его репутация, и так начиналось его отвержение, протянувшееся чуть ли на всю жизнь. «А в то проклятое время распустили слухи, что я получил за него из III Отделения десять тысяч рублей. При моем появлении в обществе люди бра¬ли шапки и уходили вон; в ресторанах на¬рочно при мне ругали автора "Некуда"...»
И это ведь не начало, это продолжение. За несколько лет до этого, когда Лесков был журналистом в «Северной Пчеле», его статья о петербургских пожарах, в которой он писал об «адских злодеях» и «безумных выходках политических демагогов», вызвала скандал: считали, что такую гнусность можно писать только по заказу Третьего отделения. С Третьим отделением Лесков не был связан, но газета, куда он устроился и где писал — была со времён Булгарина. Не мог, что ли, найти почище места для начала пути в журналистике и литературе этот плотный, приземистый, бородатый орловец с любовью к старине и нелюбовью к молодым и бойким, думавшим о революции и мечтавшим о будущем? Не мог...

195 лет со дня рождения одного из любимейших русских писателей — Николая Лескова (1831–1895).

Автора «Соборян», «Леди Макбет Мценского уезда», «Левши», «Очарованного странника» — о которых хотя бы слышал каждый образованный русский человек, автора романа «Некуда», за который его по сей день ненавидит каждый рукопожатный отечественный либерал.
«Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки… Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем понравиться ей, но я больше не хочу нравиться. Я хочу бичевать её и мучить» — писал о самом себе Лесков.
Я часто думаю про повесть Рэя Брэдбери «О скитаньях вечных и о Земле» (Forever and the Earth), – историю о том, как люди будущего ненадолго «выдернули» из небытия писателя Томаса Вулфа, чтоб он написал главную книгу своей жизни и всей новой эпохи – мощную эпическую сагу, которую замыслил, но не успел написать.
Людям будущего, оказывается, без этой книги было никак: своими силами осмыслить происходящее в себе и вокруг себя они не могли – их кругозор и масштаб оказался для этого недостаточен…
Вспоминала и думала: а вот, обладай я той Великой Властью, кого бы я сегодня отпустила «на побывку в жизнь», чтобы он написал про день нынешний и про нас?
Книгу века?...
И ведь никаких оригинальных идей: список оказался короток и до ужаса банален.
Сатира и иносказания – не то, что нужно сегодня. Так что, тут ни Салтыков-Щедрин, ни, скажем, Сухово-Кобылин не проканали бы.
Этого добра у нас и без них – полна коробочка, мы сами уже тонем в собственном стёбе и сарказме.
Нет, вот именно, чтобы кто-то мог создать прямой и честный художественный образ реальности во всём объёме – эпический – невзирая ни на лица, ни на «социальное одобрение».
Я бы даже Лермонтова с его «Героем нашего времени» и Толстого в этот список не взяла бы, поскольку они предвзяты. Да и Чехова – он весь про внутреннее. Он нигде образа мира не дает, только уголки задевает, это такой у него способ мышления – не эпический.
В этом списке приоритет был бы всё равно за теми, кто способен взглянуть в глаза правде, не устрашившись, и сказать о ней вслух, не убоявшись: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лесков.
Они это умели – прямо, точно, без эвфемизмов, экивоков и фиг в кармане, без «одно пишем – два в уме».
И дело тут даже не в таланте.
А в мужестве художника видеть и называть вещи своими именами – и ни от чьего стороннего мнения не зависеть.
У меня к прогрессивному человечеству и всегда-то было отношение от неприязненного до очень плохого. И меня в моём этом отношении здорово поддерживали любимые Лесков и Достоевский.
А еще я думаю в связи с Лесковым о внутренней свободе и несвободе. Вот, казалось бы, человеку решительно наплевать на то, что думают о нем окружающие. Почему Лесков, зная, что современники за его взгляды и высказывания размажут его по стене, всё равно честностью собственного высказывания дорожил куда больше, чем всем общественным мнением вместе взятым?
Вспоминаю «Соборян», которые повествуют о сорока годах жизни протопопа Савелия Туберозова – сложнейший роман Лескова, построенный не столько на внешних конфликтах, сколько на внутренней драме человека... Недаром же и сам Лесков назвал свой роман «хроникой». И недаром же автору за этот роман в своё время сполна досталось как от «правых», так и от «левых».
За то, что посмел рассказать о нравах Старгорода и его обитателей, о варварстве старгородских обывателей, и самодурстве помещиков, и аморальности «передовых людей эпохи», и низости стукачей, вместив туда историю непокорности светлой души – ибо никак невозможно покоряться злу…
О жизни в этом Богом забытом захолустье образованного и истово верующего священника, который смыслом жизни своей видит научение людей жить по христианским заповедям. И чья страстная вера и страстная проповедь одинаково неудобны и светской власти, и власти церковной, и атеистам, и собственным прихожанам протопопа Савелия. Ибо и сама-то жизнь по Христу не только недостижима, а и кажется всем опасной ересью…

Хороший человек обратился ко мне, и сказал, что БУДЕТ ИЗДАВАТЬ мою книгу, и просит как можно быстрее её собрать.
И сам предложил концепцию.
Не сказал «давай издадим», «давай соберём», не еще какое-нибудь «давай», – а просто сделал мне «предложение, от которого нельзя отказаться». ©
Видимо, со мной только так и можно было: волшебный пендель – единственный способ заставить меня что-то делать.
И вот я села собирать.
По памяти. Потому что если не по памяти, а на самом деле собирать всё написанное и лежащее в компьютере – это я как раз к собственным похоронам и собрала бы. А так – что вспомню – то и ищу.
Составила список того, что вспомнила.
Ээээ… Мммм…
Как-то сразу возникли сомнения: а физически, – просто по весу, – эту книгу кто-то сможет поднять – руками, без технической помощи?