Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Эфрос и его театр.

И им обоим это общее непонимание их было больно и обидно.
А Юрка Богатырев по жизни не хотел быть ВиктОром, он хотел быть Федей, но не мог.
И вот он дико злился на Михалкова: зачем тот не дал ему Обломова, а дал Штольца.
Павлов ему и говорит после спектакля:
– Юрасик, а что ты на Никиту-то злишься? Ты хотел бы быть Федей – вот, в сущности, Никита тебе Федю и выдал, правда, в онемеченном варианте. А Обломова – в лице ВиктОра – тебе дал сыграть Эфрос, так ты и на него обижаешься – почему не Протасова.
Богатырев задумался, и молчал всю дорогу до дома. А там они с Павловым нажрались, и Богатырев сказал, что у него натура такая – актерская, подлая: ему всегда чужая роль кажется слаще.
И вот тогда Павлов и говорит ему:
– Понимаешь, Юр, Эфрос – это ведь не Федя, это ВиктОр. Так что по-настоящему это ты – его протагонист.
И мы стали говорить о судьбе Эфроса, о его спектаклях, о том, почему он – как ВиктОр, и о том, почему в качестве альтер-эго на Бронной он себе выбрал именно Волкова...
Так до утра и проболтали, а потом в сотый раз все трое друг другу объяснились в любви и завалились спать – мы на кровати, а Богатырев на диване.
Потом нам надо было по делам, Богатыреву на Мосфильм, мы разбежались, потом на стрелу, и уже больше в тот день не встретились.
А когда мы утром после поезда вошли домой, в питерскую квартиру на Невском, Богатырев, еще не ложившийся, позвонил нам, попросил, чтоб я позвала Юру к телефону, и сказал Павлову:
– Ты был прав. Я теперь всегда буду играть ВиктОра, словно это – Эфрос...

Я не помню, кто сказал: «Мы, которые знали великих, не должны об этом забывать, несмотря на то, что на смену им пришли ДРУГИЕ».
В самом деле, когда знал и помнишь по-настоящему великих, даже само слово «великие» начинаешь тщательно беречь от тех, которые пришли и заняли их опустевшее место, думая, что так и надо.
Его убили. Его, конечно же, убили, хоть так поворачивай, хоть этак.
И убили не актеры-первачи, а тот «второй ряд», который и первым-то становится именно в эпоху смут, пользуясь этими смутами. И который даже представить себе не мог, что кого-то может физически убить обида. Куда им...
Не зря Виктор Розов назвал их чернью.
Звучит, наверное, жестковато, но я это и по сей день вижу так, а подстраиваться под кого-либо не собираюсь.
Несколько «шибко прогрессивных артистов-нонконформистов» расправились с великим режиссером Анатолием Эфросом.
Они ему не могли простить, что он пришел в их театр ставить спектакли.
Он не умел интриговать, он не умел защищаться.
Он умел только делать прекрасный театр и хотел его делать. Он думал, что пришёл им помочь. Но они думали иначе.
А против упырей он был бессилен.
Поэтому просто умер от инфаркта.
Один из прогрессивных потом понял, что натворил, дорого заплатил за содеянное, мучительно и долго раскаивался.
Остальные – нет.
Ничего, заслуживающего сколько-нибудь серьезного внимания, эти пламенные борцы не создали, про них будут помнить только это: что они убили Эфроса.
Я не могу представить себе его в современном театре…
Не могу себе представить его, заставляющего, к примеру, Отелло – НикНика Волкова – бегать с голой жопой по проходам за Яго. Да и не согласился бы НикНик.
Я не могу себе представить его, заставляющего Ромео и Джульетту возиться с мягкими игрушками, поливать друг друга водой или посыпать песком. Ему это просто не было нужно: всё, что он хотел сказать, – он умел говорить через людей на сцене, он не ставил спектакли для аутистов и про аутистов.
Чтобы разобраться с жестокостью и пороками мира, ему не надо было одевать Раневскую и Лопахина в будённовки. Ему для этого было вполне достаточно просто Аллы Демидовой и просто Высоцкого…
Мне кажется, что со смертью Эфроса как раз и началась глобальная эрозия той уникальной театральной культуры, которая сегодня разрушена уже до основания, практически.
И немногочисленные отдельные ее островки сегодня – это, увы, уже не основа. Это рудимент.
Рудимент великой театральной эпохи.
«Нету их – и всё разрешено!».
Я в день смерти Эфроса написала текст «Викт`Ор» (ударение на последнем слоге), потому что именно в образе Викт`ора Каренина всё время Эфроса себе и представляла – «с той самой минуты, как посмотрела во МХАТе его спектакль «Живой труп».
Напомню тут этот текст в день рождения Анатолия Васильевича.
***
ВИКТОР.
Смерть Анатолия Васильевича Эфроса, как и смерть Георгия Александровича Товстоногова, я буду оплакивать до конца своих дней.
Конечно же, мне остро не хватает и Петра Наумовича Фоменко, и других выдающихся театральных режиссеров, но только эти двое у меня твёрдо ассоциировались и равнялись слову «театр».
Я к Товстоногову ходила за чувствами, а к Эфросу – за мыслями.
У Эфроса на Бронной «главным по мыслям» был НикНик Волков, а в его мхатовских спектаклях – Калягин.
Но мне там значительно интереснее были Вертинская и Богатырев (в «Тартюфе» еще и Любшин).
Мы с Юрой сидели на «Живом трупе», и Павлов мне в антракте с такой горечью вдруг сказал:
– А ведь это чудовищная несправедливость, что поганца Федю с его цыганьём все любят, а дивного ВиктОра – нет. Типа, Федя – яркий, тонкая художественная натура, а ВиктОр – прямой, как палка. У Венгерова в фильме так и было, когда Федя был Баталов, а Каренин – Басилашвили. А тут – когда Каренина играет Юрасик, а Протасова – Калягин, всё же совершенно очевидно...
Для Павлова это было личное: он и сам был как ВиктОр: правильный, чистый, честный. Без этих подвывертов и завихрений протасовских. Протасовым в нашей семейке, скорее, была я. И Павлов понимал прекрасно, почему Федю все любят, а ВиктОра – не все. Потому что ВиктОру было труднее соответствовать.
И Эфрос был такой же, как ВиктОр.

Я уже не помню, чем я в тот день занималась, это был обычный январский день накануне Старого Нового года, который мы любили праздновать в Репино, и тогда были в Репино.
Обычный рабочий день.
С «Ленфильма» в тот вечер вместе с Юркой (кажется, даже, одной электричкой) приехала толпа народу, почему-то все были мрачные и нервные, и, вместо того, чтоб, как водится, быстренько собраться в баре, разбрелись, кто куда.
Мы, мамаши с детьми, выпустив своих отпрысков носиться по дому, сплетничали в холле, когда последними приехали Шумячеры, Маша с Лёней, и Лёня с порога вывалил это на всех: Эфрос умер! Инфаркт.
У нас в те годы об Эфросе говорили мало: не Москва.
Поначалу, когда он только что пришел на Таганку, обсуждали конечно, но без особой пылкости. Вот так, чтобы разделиться на группировки – «кто за, кто против – такого не было. А потом и вовсе интерес к происходящему на Таганке угас: своих, питерских дел и проблем хватало, а спектаклей, которые бы воодушевили ленинградское сообщество на новый виток обсуждений, не было.
Ну, разумеется, доходили слухи о травле, о чудовищных, хамских формах этой травли; ну, ахали, разумеется, в кулуарах...
Но как-то так...
И вдруг – умер. В 61 год. Я сегодня уже старше, чем он, и много кто из моего круга – тоже старше…
Его смерть была как обухом по голове.
Когда это известие мигом облетело весь дом, все моментально собрались в баре, и кто-то (вот честно, уже не помню кто, чуть ли не Витя Аристов, но утверждать не берусь) сказал фразу, которую не могу забыть всю жизнь: «Это был последний человек, который умер от унижения»...
Буквально за год до того мы потеряли Илью Авербаха, которому был 51 год, и про него как раз и говорили: заболел и умер, потому что не смог вынести унижений.
И вот – спустя ровно год – Эфрос.
По той же причине.
Мы тогда заспорили, как водится, про «Софью Власьевну», но споры эти быстро утихли, потому что в итоге всех размышлений и разговоров пришли к печальному выводу: Софья Власьевна в обоих случаях была решительно ни при чем.
«При чем» были совершенно конкретные люди. Коллеги. Товарищи, можно сказать. Имена их всем известны, пальцем тыкать в живых стариков (не раскаявшихся) и в раскаявшихся покойников не хочу...
Вообще, с Софьей-то Власьевной для очень многих жуть как выгодно получилось: они потом очень любили на Софью Власьевну сваливать все собственные подлости и грехи. На «кровавый режЫм». Выставляя себя чуть ли не борцами с этим режЫмом. Это было весьма удобно.
А желающих помнить правду, истинное положение вещей, становилось всё меньше. Потому что одно дело, бороться с режЫмом – на кухнях, в гримерках и в студийном кафе, а совсем другое – сказать приятелю (и уж, тем более, непосредственному начальнику): «ты – убивец и есть».
Вот, собственно, никто и не сказал – ни «убивцу» Ильи, ни «убивцам» Эфроса.
А сейчас и помнить уже стало практически некому.
Так всё по-тихому и прокатило.
Правда, с уходом Авербаха и Эфроса что-то такое невероятно важное погасло в жизни, в атмосфере, в окружающей среде, что так больше никогда и не восстановилось.
Я понимаю – что именно, просто не хочу формулировать... Вслух, по крайней мере. Потому что сегодня это может прозвучать достаточно пошло, потому что тогдашним смыслом эти слова уже не наполнятся.
И вот сегодня вспомнилось то чувство – ужасное, ужасное – нестерпимой подлой пустоты.
Знаете, есть люди, которых нельзя обижать.
Совсем.
Это не значит, что других можно – всех нехорошо.
Но одни с этим умеют справляться, и т.д., – а другим это ломает позвоночник. Они хрупкие.
Мой муж Юра был очень сильным и мужественным человеком.
Я, громобой, – жила всегда, спрятавшись от всех бурь за его спиной. Он умел справляться с любыми проблемами, умел решать нерешаемые задачи.
Он мог защитить от обид кого угодно – но не себя.
И умер от инфаркта, потому что все обиды носил в себе молча.
Все на Ленфильме знали, что от обиды умерли Илья Авербах, а потом Семен Аранович...
Ну, так бывает – такие вот люди.
И умные, взрослые, известные – тоже знали: ну, не всех можно обижать, понимаете?
НЕ ВСЕХ.

ЭФРОС
101 год со дня рождения Анатолия Васильевича Эфроса.
Я о нём и его спектаклях много писала, написала большой журнальный текст о киноработах Эфроса, но, конечно, в этот день писать об Эфросе должны были бы Максим Андреев и Вита Рамм, которые с ним работали, хорошо его знали и любили, у которых про Эфроса, его работу и его закулисную жизнь было множество прелестных баек... Но ни Виты, ни Максима уже нет.
Я была ленинградская барышня, и с Эфросом была едва знакома – на уровне «Здрасьте, Анатолий Васильевич!» – «Здрасьте!» (и на лице – мучительная и безуспешная попытка вспомнить, как меня зовут).
Я никогда не думала о том, что они с Товстоноговым почти ровесники, каких-то 10 лет разницы в возрасте – пустяк, в общем-то... Мне всегда почему-то казалось, что Гога много старше.
И обоих я помню, словно вчера.
И спектакли их – тоже.
Юра Богатырев звал нас на его мхатовские спектакли, «Тартюф» и «Живой труп», и эти спектакли были так пронзительно хороши, звучали так не по-мхатовски интеллигентно...
В них все были интеллигентны – Богатырев, Вертинская, Калягин, Любшин... И, конечно, на тот момент у каждого из них это были лучшие роли в родном театре.
Я как-то за кулисами видела, как Анатолий Васильевич после «Тартюфа» прощался с актерами – после совершенно рядового спектакля, давно уже не премьерного.
И вот Любшин – вечный скептик – сияет своими прозрачными глазами и вместо ухмылки на лице – детская нежная улыбка....
Вот Вертинская – уже без парика, но еще в сценическом платье – дарит ему ослепительнейшую из своих улыбок, и я сразу вспоминаю, как назвал её Козинцев: «Помесь котёнка и цветка»...
Про Юру Богатырева и говорить нечего – он просто весь излучает любовь...
Но, если честно, именно тогда я впервые столкнулась с бешеной актерской ревностью «коренных эфросовцев».
Уж кто-кто, а они на Бронной тогда были такими всеми обласканными небожителями, соперничать с ними могли только актеры Любимова и Ефремова.
Хотя актеры Эфроса «соревновались» внутренне не с Таганкой и не МХАТом, а все-таки с актерами Товстоногова, но вслух это не произносилось.
Да и что им с Таганкой-то было соревноваться? Это были бы соревнования оленя с трактором.
Даже «временами нежный» Ефремов всё равно был «помесью оленя с трактором».
А с товстоноговскими актёрами – это всё время был поединок «оленя с оленем»: у кого рога ветвистее и осанка круче!
Но именно к актерам МХАТа эфросовские первачи ревновали невероятно, поскольку там Эфрос ставил Толстого и Мольера, на Таганке ставил «Вишневый сад», а у себя дома, на Бронной – что?
И я своими ушами слышала от большого эфросовского актера, что «Анатолию Васильевичу во МХАТе больше денег платят, поэтому он с «ефремовскими петрушками» так и носится».
Ну, собственно, в результате всего, происходившего тогда, Эфроса и убили «трактористы» при помощи собственных доморощенных «оленей»...
Я помню Анатолия Васильевича Эфроса очень хорошо, хотя я почти с ним не была знакома.
Ну, мы здоровались при встрече, но я совершенно не уверена, что он при этом идентифицировал меня – просто, лицо знакомое, я крутилась за кулисами в его театре, крутилась за кулисами на Таганке, вот и кивал.
Зато все его спектакли, виденные мною, по сей день живут в сердце, и при воспоминании о них хочется кого-нибудь обнять – столько в них было любви и света. Даже если были они совсем не радостные, и даже трагические – как «Ромео и Джульетта», как «Дон Жуан», как «Женитьба» или «Вишневый сад» на Таганке...
Помню, как мы проникали студентами на гастроли в ДК Первой Пятилетки (ныне уничтоженный), как прорывались в Москве в Театр на Малой Бронной, и как имена его актеров звучали для нас музыкой...
Помню, как уже солидно – по приглашению – пришла на «Вишневый сад» на Таганке...
Я, будучи на сносях, сидела в первом ряду на гастрольном спектакле «Женитьба» по приглашению МихМиха Козакова, и мой мальчик, сидя у меня в животе, с удовольствием смотрел вместе со мной – он был очень подвижный, а в тот вечер почти не шевелился, как-то прям замер на время этого спектакля.
…Я отлично помню день, когда умер Анатолий Васильевич Эфрос.

Вчерась, усталая (работала, а мозги заплыли жиром и работать отказываются), рано-рано залегла спать.
Проснулась в ночи, вспомнила, что проспала матч Португалия-Хорватия, и, зажмурившись и стараясь не смотреть, какой результат, уселась смотреть запись матча.
Что я могу сказать: Португалия отскочила, конечно, благодаря отмененному голу хорватов. Вся эта дребедень с офсайдами после просмотра VAR меня уже порядком достала.
Но посмотреть запись всё же стоило - хотя бы ради блестящего (но потом отмененного) гола Роналду, и ради объятия двух капитанов после матча: Криштиану и Модрич, два "старичка", которым на двоих 82 года, забившие в этом матче по голу (Криш забил два, но первый отменили), когда-то оба были красой и гордостью моего любимого Реала.
Думаю, что они встретились на поле в последний раз.
Трогательно.

С днём рождения, Света!