Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Когда-то, лет пять, что ли, тому назад,, работая над сценарием мелодрамы (да-да, если кто не в курсе, - я пишу ТВ-мелодрамы), дошла до места, где героиня холодно отстраняет бывшего возлюбленного, осознавшего свои ошибки.
И вспомнила, что Юра, тоже снимая ТВ-мелодраму, и чирикая сценарий (он был превосходный редактор и сам переделывал сценарии под себя, не заморачиваясь с тупыми авторами), сказал мне как-то мимоходом:
"Бабы - существа редкой жестокости. Когда она любит - она готова жизнь отдать, она готова раствориться в любимом человеке, она простит ему практически всё, что угодно и оправдает его, она вытащит его из огня, он кажется ей средоточием всех достоинств и дивных качеств, а если что-то и не кажется идеальным, то воспринимается как забавная милая особенность, с которой надо мириться, а, возможно, и умиляться.
Но если уж она разлюбила - она мигом перечеркивает всё хорошее, что было, всё дорогое, что связывало, ты можешь ночевать на коврике у ее двери с криком, что умираешь - она спокойно перешагнет через твой труп и пойдет по своим делам, даже не оглянувшись.
И рвут отношения они так же жестоко - он думает, по привычке, что она сейчас станет долго выяснять отношения, говорить, что всё кончено и она его больше не любит, и давай останемся друзьями, но...
А на самом деле он просто в один прекрасный день просыпается утром, и видит, что ее нигде нет. И никаких следов ее присутствия в твоей жизни не оставлено - стёрты фотографии и телефонные номера, забанены страницы в соцсетях, и даже с общими друзьями - и то порвано.
А сценаристы, как идиоты, продолжают писать дебильные тексты, как баба долго объясняет, почему они не могут больше быть вместе".
И вот сейчас я хотела было написать такой эпизод - про героиню, которая уничтожила все следы пребывания мужчины в своей жизни, и даже не открыла ему дверь, и вставила в уши наушники, чтоб не слышать, что он ей через запертую дверь бубнит, но подумала, что ни редактура, ни, главное, зритель, не примут такую версию.
Им не надо как по правде.
Не хотят.
Так что тоже буду писать дебильный текст с объяснением в нелюбви.
😉

Последний вечер на море.
Завтра - домой.

Впервые смотрю любимых "Медленных лошадей" с такими муками.
Буквально - кусочками по 10 минут - с передышками.
В предыдущих 5 сезонах "отбросы" Джексона Лэмба были бандой неудачников, это так. Но каждый из них был хорошим спецом и неглупым человеком, который когда-то как-то крупно лажанулся.
В 6 сезоне они все превратились в сборище невообразимых безмозглых тупиц, наблюдать за приключениями которых почти невыносимо стыдно. Сценарист поменялся - и сериал пошёл прахом.

День рождения гениального русского поэта ХХ века - Александра Еременко.
Я поздно познакомилась с его стихами, но влюблена в них с той поры бесповоротно и беззаветно.
Еременко уже нет в живых, а его стихи - что написанные в зрелости, что в мальчишеском возрасте - заставляют сердце биться сильнее.
**********
(из ранних стихов).
.....
Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема.
Шелестит по краям и приходит в негодность листва.
Вдоль дороги пустой провисает неслышная лемма
телеграфных прямых, от которых болит голова.

Разрушается воздух. Нарушаются длинные связи
между контуром и - неудавшимся смыслом цветка.
И сама под себя наугад заползает река
и потом шелестит, и они совпадают по фазе.

Электрический ветер завязан пустыми узлами,
и на красной земле, если срезать поверхностный слой,
корабельные сосны привинчены снизу болтами
с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.

И как только в окне два ряда отштампованных елок
пролетят, я увижу: у речки на том берегу
в непролазной грязи шевелится рабочий поселок
и кирпичный заводик с малюсенькой дыркой в боку.

Что с того, что я не был там только одиннадцать лет?
За дорогой осенний лесок так же чист и подробен.
В нём осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин
у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.

Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване.
Там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредёт моя мать - то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.

Я там умер вчера. И до ужаса слышно мне было,
как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,
и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
лошадиная сила вращалась, как бензопила.

Крошка-енот.
Серия 817.
Ну, вот и наступил час роковой. Завтра – последний день перед вылетом.
Сегодня день был тёплый и солнечный. Пошла закупила подарки детям.
Сделала постирушку (чтобы в доме не было ни одной непостиранной тряпки, кроме комплекта свежего белья на постели).
Заплатила все долги по счетам.
Больше оттягивать сборы некуда и нечем.
Как всегда – в холодильнике гора еды, которую употребить нереально, и выбрасывать жалко. Сейчас рассортирую – что съем сегодня, что завтра утром, а что можно взять с собой в дорогу.
Крошка-енот гундосит: «Бери всё, складывай в чемодан, дома пригодится!».
Но чемодан не резиновый,
Я так боялась оказаться без курева, что в результате у меня образовалось 2 нетронутых блока местных сигарет. Решила, что тут оставлю.
Енот аж взвыл: «Жопа с ушами, ебанулась совсем – 2 блока сигарет оставлять? А вдруг землетрясение, а вдруг цунами – ты потом эти блоки сигарет всю жизнь вспоминать будешь!».
Я попыталась енота урезонить: «Если землетрясение или цунами, – мне и кроме сигарет будет, про что погоревать!».
«Ага! Там горюй-не горюй, – против стихии не попрёшь! А тут – одна твоя голимая дурость!» – не унимается енот. – «Ты раньше везла как подорванная – полчемодана подарков, сейчас – всего-ничего! Бери оба, кому говорят!».
Но дома у меня этих сигарет – годовой запас. Договорились на компромисс: если поместятся в чемодан после всех сборов – возьму. Курево лишним не бывает.
Пока что в чемодан не помещается ничего из того, что я в нём сюда привезла.
При том, что полчемодана сигарет выкурено, кучу вещей решено оставить, да еще теплые вещи придётся положить в ручную кладь (Кто там мне рассказывал про тёплую московскую осень? Это плюс четыре-плюс пять градусов у вас теплом в конце октября считается? Я о прошлом годе возвращалась в это же время – было плюс 14, и я щёлкала зубами от холода).
Енот, узнав температуру воздуха в аэропорту прибытия, заголосил благим матом:
«Ты совсем уже в маразме, что ли? В джинсах она собралась лететь! Трое тёплых штанов в ручную кладь бери, два свитера и куртку, спасибо потом скажешь! И что – что в Стамбуле тепло? И что – что до машины две минуты идти?! Не барыня, потерпишь! А со спиной скрюченной потом неделю пластом лежать – лучше, что ли?!».
Не, это он у меня еще пока не агрессивный, енотище-то.
Это он покамест на разогреве.
Я еще только примериваюсь к чемодану.
Самая красота начнется, когда я его всерьез паковать стану.
Сегодня суббота, завтра магазины не работают, но у меня, вроде, всё уже закуплено.
Енот не переставая ноет: Ты почему список не составила – кому что везти? Ты как потом людям в глаза глядеть будешь?
– Дома всего полно, подарю из того, что есть!
– Ааааа! Держите меня семеро! У всех енотов хозяева как хозяева, Господи, за что ты мне послал худшее из того, что у Тебя было?!

Однажды мне позвонила из Москвы подруга, и просила срочно приехать: у неё беда, и ей нужна моя помощь, а по телефону она говорить не может.
Подруга была уравновешенная, не психопатка, и если она с такой просьбой звонила, значит, в самом деле надо мчаться – и я помчалась.
Выяснилось следующее.
Сын моей подруги, разведенки с большим стажем, 16-летний подросток, крутил роман с дочкой соседки по дому, знаменитой артистки.
Артистка тоже была разведенка, но папа девочки был очень богат и любил дочку.
Дочка, в свою очередь, была барышня «оторви да брось», и своим юным ухажором крутила, как хотела.
И вот вдруг дочка пропала, а мама с папой получили записки, что она похищена, и что если в такое-то время и в такой-то день на таком-то месте не будет стоять сумка с миллионом долларов, то дочку им вернут. По частям.
Папа побежал обналичивать бабло, а мама (очень знаменитая и любимая народом) побежала в ментуру.
Менты проследили за папиными деньгами, и взяли того, кто взял сумку (следом, разумеется, нашли и похищенную барышню).
Это и был сын моей подруги (артистка, кстати, тоже была моей подругой, но дочку ейную я почти не знала, а мальчика знала хорошо).
Мальчику грозил громадный срок за похищение человека.
Подруга-журналистка – подняла на уши всех, но всем её положение казалось безнадежным, потому что барышня утверждала: «похитил, связал, спрятал». И точка.
Все понимали, что там на самом деле произошло, и что похищение затеяла барышня, чтобы потрясти на бабло папашу, женившегося на молодайке, но доказательств не было, мальчик молчал (а и заговорил бы – чем бы это ему помогло?).
Я спросила подругу (дело давнее, можно уже про такое говорить): нет ли у неё знакомых бандитов. Она сказала, что есть. Я предложила ей посоветоваться не с юристами, а с ними. Что она и сделала.
И вдруг родители девочки быстро забрали иск, настрогали дочке целую кучу справок, позволяющих закрыть дело о похищении, и вся история закончилась. Я просила подругу ничего мне не рассказывать, дабы я не могла ни о чем проболтаться.
Так я и не узнала деталей.
В т.ч. и тех, каким образом можно было закрыть «террористическое» дело на пацана, и сколько это могло стоить.
Маме девочки, великой актрисе, это стоило инсульта. От которого она оправилась, но второго уже не пережила.
Я давно потеряла из виду свою подругу-журналистку и её сына, мама девочки давно умерла, папу я и никогда толком не знала, как и саму барышню.
И у меня только одно было резюме к этой истории: если твой ребенок негодяй – ты, как мать, можешь его спасать любыми средствами, очертя голову.
Но не подставляй под плаху невиновного, ради спасения своего дитяти.
Ответка обязательно прилетит, можешь не сомневаться.

ЗАКОН

Я – человек, в принципе, законопослушный.
Конечно, это не означает, что я не перебегу на красный свет, когда мне это ничем не грозит, – а я тороплюсь; это не значит, что я не вложу в документ купюру, если знаю, что она поможет рассмотреть мой вопрос быстрее и благоприятнее.
Это не значит, что я никогда не нарушаю Закон.
Закон, вообще-то, – вещь, не всегда удобная, и, ради своего удобства Закон время от времени нарушает практически каждый человек, исключая грудных младенцев.
Но я очень не люблю его нарушать.
Человечество веками вырабатывало и выработало великий всеобщий регулятор межличностных отношений, отношений индивидуума с государством, отношений общества с государством, отношений работодателя и работника, правонарушителя и полицейского, даже тюремщика с заключенным.
Этот регулятор – Закон.
Закон – это было то, что не должно вникать в чьи-то обстоятельства и интересы, в чьи-то симпатии и антипатии, в цвет кожи, в «трудное детство», или, наоборот, в «принадлежность к хорошей семье», и в прочие межличностные нюансы, – но он строго вглядывался в соответствие тех или иных поступков установленным раз и навсегда правилам.
Всякий раз, когда этот Закон для любой из сторон конфликта оказывался непосильным бременем, лоббисты этой стороны начинали расшатывать и пытаться опрокинуть Закон, мотивируя это тем, что «так будет лучше».
Но общество, состоящее из индивидуумов, обычно оказывалось сильнее, потому что оно знало твёрдо: Закон защищает их жизнь от анархии, а они должны защищать этот Закон.
Он, возможно, и не слишком хорош, но пока не обсудили и не приняли другой, получше, – надо защищать этот.
Впрочем, тут речь идет о здоровом обществе со здоровым инстинктом самосохранения.
Общество больное, расшатанное и раздробленное, всегда склонно считать, что «если Закон немножко подвинуть в нужную сторону», или даже «не немножко» – ничего страшного не случится.
Больное общество, как правило, состоит из индивидов, либо насмерть перепуганных, либо под завязку накачанных адреналином.
И у тех и у других здоровый инстинкт самосохранения отсутствует.
У одних на замену инстинкту самосохранения приходит лозунг «спасайся, кто может!», у других – «однова живём!».
Больным обществом Закон перестает восприниматься как великий всеобщий регулятор.
И его начинают «двигать» в стороны, удобные тем или иным группам.
И всегда – ВСЕГДА! – это заканчивалось великой резней.
И всегда – ВСЕГДА! – очнувшиеся и протрезвевшие народы спрашивали себя: как мы могли это допустить?
...Но когда раны были залечены и зализаны, из множества яиц вылуплялись новые птенцы, не знавшие, что Закон – это великий регулятор – и у них снова появлялся соблазн немножко его «подвинуть» в удобную лично им сторону.
И тогда вновь случалась великая резня, а выжившие сидели потом на пепелище, на руинах собственной жизни, разводили руками, и спрашивали сами себя: как мы могли это допустить?
А всего-то-навсего и нужно было: соблюдать Закон.
Нам довелось жить в эпоху, когда вот это главенство Закона отменилось. Как-то само собой.
И я даже представить себе не могу, сколько еще всего ужасного предстоит узнать человечеству в целом, и каждому частному человеку в отдельности, прежде чем люди вспомнят наконец, что когда-то у них был этот великий всеобщий регулятор, и как он помогал им достойно жить – независимо от того, нравился он им или не очень.