Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Последний вечер на море.
Завтра - домой.

Впервые смотрю любимых "Медленных лошадей" с такими муками.
Буквально - кусочками по 10 минут - с передышками.
В предыдущих 5 сезонах "отбросы" Джексона Лэмба были бандой неудачников, это так. Но каждый из них был хорошим спецом и неглупым человеком, который когда-то как-то крупно лажанулся.
В 6 сезоне они все превратились в сборище невообразимых безмозглых тупиц, наблюдать за приключениями которых почти невыносимо стыдно. Сценарист поменялся - и сериал пошёл прахом.

День рождения гениального русского поэта ХХ века - Александра Еременко.
Я поздно познакомилась с его стихами, но влюблена в них с той поры бесповоротно и беззаветно.
Еременко уже нет в живых, а его стихи - что написанные в зрелости, что в мальчишеском возрасте - заставляют сердце биться сильнее.
**********
(из ранних стихов).
.....
Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема.
Шелестит по краям и приходит в негодность листва.
Вдоль дороги пустой провисает неслышная лемма
телеграфных прямых, от которых болит голова.

Разрушается воздух. Нарушаются длинные связи
между контуром и - неудавшимся смыслом цветка.
И сама под себя наугад заползает река
и потом шелестит, и они совпадают по фазе.

Электрический ветер завязан пустыми узлами,
и на красной земле, если срезать поверхностный слой,
корабельные сосны привинчены снизу болтами
с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.

И как только в окне два ряда отштампованных елок
пролетят, я увижу: у речки на том берегу
в непролазной грязи шевелится рабочий поселок
и кирпичный заводик с малюсенькой дыркой в боку.

Что с того, что я не был там только одиннадцать лет?
За дорогой осенний лесок так же чист и подробен.
В нём осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин
у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.

Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване.
Там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредёт моя мать - то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.

Я там умер вчера. И до ужаса слышно мне было,
как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,
и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
лошадиная сила вращалась, как бензопила.

Крошка-енот.
Серия 817.
Ну, вот и наступил час роковой. Завтра – последний день перед вылетом.
Сегодня день был тёплый и солнечный. Пошла закупила подарки детям.
Сделала постирушку (чтобы в доме не было ни одной непостиранной тряпки, кроме комплекта свежего белья на постели).
Заплатила все долги по счетам.
Больше оттягивать сборы некуда и нечем.
Как всегда – в холодильнике гора еды, которую употребить нереально, и выбрасывать жалко. Сейчас рассортирую – что съем сегодня, что завтра утром, а что можно взять с собой в дорогу.
Крошка-енот гундосит: «Бери всё, складывай в чемодан, дома пригодится!».
Но чемодан не резиновый,
Я так боялась оказаться без курева, что в результате у меня образовалось 2 нетронутых блока местных сигарет. Решила, что тут оставлю.
Енот аж взвыл: «Жопа с ушами, ебанулась совсем – 2 блока сигарет оставлять? А вдруг землетрясение, а вдруг цунами – ты потом эти блоки сигарет всю жизнь вспоминать будешь!».
Я попыталась енота урезонить: «Если землетрясение или цунами, – мне и кроме сигарет будет, про что погоревать!».
«Ага! Там горюй-не горюй, – против стихии не попрёшь! А тут – одна твоя голимая дурость!» – не унимается енот. – «Ты раньше везла как подорванная – полчемодана подарков, сейчас – всего-ничего! Бери оба, кому говорят!».
Но дома у меня этих сигарет – годовой запас. Договорились на компромисс: если поместятся в чемодан после всех сборов – возьму. Курево лишним не бывает.
Пока что в чемодан не помещается ничего из того, что я в нём сюда привезла.
При том, что полчемодана сигарет выкурено, кучу вещей решено оставить, да еще теплые вещи придётся положить в ручную кладь (Кто там мне рассказывал про тёплую московскую осень? Это плюс четыре-плюс пять градусов у вас теплом в конце октября считается? Я о прошлом годе возвращалась в это же время – было плюс 14, и я щёлкала зубами от холода).
Енот, узнав температуру воздуха в аэропорту прибытия, заголосил благим матом:
«Ты совсем уже в маразме, что ли? В джинсах она собралась лететь! Трое тёплых штанов в ручную кладь бери, два свитера и куртку, спасибо потом скажешь! И что – что в Стамбуле тепло? И что – что до машины две минуты идти?! Не барыня, потерпишь! А со спиной скрюченной потом неделю пластом лежать – лучше, что ли?!».
Не, это он у меня еще пока не агрессивный, енотище-то.
Это он покамест на разогреве.
Я еще только примериваюсь к чемодану.
Самая красота начнется, когда я его всерьез паковать стану.
Сегодня суббота, завтра магазины не работают, но у меня, вроде, всё уже закуплено.
Енот не переставая ноет: Ты почему список не составила – кому что везти? Ты как потом людям в глаза глядеть будешь?
– Дома всего полно, подарю из того, что есть!
– Ааааа! Держите меня семеро! У всех енотов хозяева как хозяева, Господи, за что ты мне послал худшее из того, что у Тебя было?!

Однажды мне позвонила из Москвы подруга, и просила срочно приехать: у неё беда, и ей нужна моя помощь, а по телефону она говорить не может.
Подруга была уравновешенная, не психопатка, и если она с такой просьбой звонила, значит, в самом деле надо мчаться – и я помчалась.
Выяснилось следующее.
Сын моей подруги, разведенки с большим стажем, 16-летний подросток, крутил роман с дочкой соседки по дому, знаменитой артистки.
Артистка тоже была разведенка, но папа девочки был очень богат и любил дочку.
Дочка, в свою очередь, была барышня «оторви да брось», и своим юным ухажором крутила, как хотела.
И вот вдруг дочка пропала, а мама с папой получили записки, что она похищена, и что если в такое-то время и в такой-то день на таком-то месте не будет стоять сумка с миллионом долларов, то дочку им вернут. По частям.
Папа побежал обналичивать бабло, а мама (очень знаменитая и любимая народом) побежала в ментуру.
Менты проследили за папиными деньгами, и взяли того, кто взял сумку (следом, разумеется, нашли и похищенную барышню).
Это и был сын моей подруги (артистка, кстати, тоже была моей подругой, но дочку ейную я почти не знала, а мальчика знала хорошо).
Мальчику грозил громадный срок за похищение человека.
Подруга-журналистка – подняла на уши всех, но всем её положение казалось безнадежным, потому что барышня утверждала: «похитил, связал, спрятал». И точка.
Все понимали, что там на самом деле произошло, и что похищение затеяла барышня, чтобы потрясти на бабло папашу, женившегося на молодайке, но доказательств не было, мальчик молчал (а и заговорил бы – чем бы это ему помогло?).
Я спросила подругу (дело давнее, можно уже про такое говорить): нет ли у неё знакомых бандитов. Она сказала, что есть. Я предложила ей посоветоваться не с юристами, а с ними. Что она и сделала.
И вдруг родители девочки быстро забрали иск, настрогали дочке целую кучу справок, позволяющих закрыть дело о похищении, и вся история закончилась. Я просила подругу ничего мне не рассказывать, дабы я не могла ни о чем проболтаться.
Так я и не узнала деталей.
В т.ч. и тех, каким образом можно было закрыть «террористическое» дело на пацана, и сколько это могло стоить.
Маме девочки, великой актрисе, это стоило инсульта. От которого она оправилась, но второго уже не пережила.
Я давно потеряла из виду свою подругу-журналистку и её сына, мама девочки давно умерла, папу я и никогда толком не знала, как и саму барышню.
И у меня только одно было резюме к этой истории: если твой ребенок негодяй – ты, как мать, можешь его спасать любыми средствами, очертя голову.
Но не подставляй под плаху невиновного, ради спасения своего дитяти.
Ответка обязательно прилетит, можешь не сомневаться.

ЗАКОН

Я – человек, в принципе, законопослушный.
Конечно, это не означает, что я не перебегу на красный свет, когда мне это ничем не грозит, – а я тороплюсь; это не значит, что я не вложу в документ купюру, если знаю, что она поможет рассмотреть мой вопрос быстрее и благоприятнее.
Это не значит, что я никогда не нарушаю Закон.
Закон, вообще-то, – вещь, не всегда удобная, и, ради своего удобства Закон время от времени нарушает практически каждый человек, исключая грудных младенцев.
Но я очень не люблю его нарушать.
Человечество веками вырабатывало и выработало великий всеобщий регулятор межличностных отношений, отношений индивидуума с государством, отношений общества с государством, отношений работодателя и работника, правонарушителя и полицейского, даже тюремщика с заключенным.
Этот регулятор – Закон.
Закон – это было то, что не должно вникать в чьи-то обстоятельства и интересы, в чьи-то симпатии и антипатии, в цвет кожи, в «трудное детство», или, наоборот, в «принадлежность к хорошей семье», и в прочие межличностные нюансы, – но он строго вглядывался в соответствие тех или иных поступков установленным раз и навсегда правилам.
Всякий раз, когда этот Закон для любой из сторон конфликта оказывался непосильным бременем, лоббисты этой стороны начинали расшатывать и пытаться опрокинуть Закон, мотивируя это тем, что «так будет лучше».
Но общество, состоящее из индивидуумов, обычно оказывалось сильнее, потому что оно знало твёрдо: Закон защищает их жизнь от анархии, а они должны защищать этот Закон.
Он, возможно, и не слишком хорош, но пока не обсудили и не приняли другой, получше, – надо защищать этот.
Впрочем, тут речь идет о здоровом обществе со здоровым инстинктом самосохранения.
Общество больное, расшатанное и раздробленное, всегда склонно считать, что «если Закон немножко подвинуть в нужную сторону», или даже «не немножко» – ничего страшного не случится.
Больное общество, как правило, состоит из индивидов, либо насмерть перепуганных, либо под завязку накачанных адреналином.
И у тех и у других здоровый инстинкт самосохранения отсутствует.
У одних на замену инстинкту самосохранения приходит лозунг «спасайся, кто может!», у других – «однова живём!».
Больным обществом Закон перестает восприниматься как великий всеобщий регулятор.
И его начинают «двигать» в стороны, удобные тем или иным группам.
И всегда – ВСЕГДА! – это заканчивалось великой резней.
И всегда – ВСЕГДА! – очнувшиеся и протрезвевшие народы спрашивали себя: как мы могли это допустить?
...Но когда раны были залечены и зализаны, из множества яиц вылуплялись новые птенцы, не знавшие, что Закон – это великий регулятор – и у них снова появлялся соблазн немножко его «подвинуть» в удобную лично им сторону.
И тогда вновь случалась великая резня, а выжившие сидели потом на пепелище, на руинах собственной жизни, разводили руками, и спрашивали сами себя: как мы могли это допустить?
А всего-то-навсего и нужно было: соблюдать Закон.
Нам довелось жить в эпоху, когда вот это главенство Закона отменилось. Как-то само собой.
И я даже представить себе не могу, сколько еще всего ужасного предстоит узнать человечеству в целом, и каждому частному человеку в отдельности, прежде чем люди вспомнят наконец, что когда-то у них был этот великий всеобщий регулятор, и как он помогал им достойно жить – независимо от того, нравился он им или не очень.

Очень трудно быть доброй.
Злой быть легко, и даже иногда – приятно.
Быть доброй, терпеливой, внимательной и деликатной меня учили родители.
Мне казалось, что не научили.
Мне очень долго нравилось быть злой.
Стать терпеливой и доброй – в зачаточном хотя бы варианте – меня научил Павлов. Не в смысле, что к близким и любимым, а в смысле – что к людям в принципе. Тут и родительское воспитание кстати пришлось.
Ну, и возраст.
И православие, конечно.
Но всё равно: так до конца и не получается.