Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Марина Влади. 10 мая 1938 – 24 сентября 2026.

МАРИНА

В мае 2026 года ей исполнилось 88.
Я видела её в последний раз в 2018, и не знала, как она сейчас выглядит.
Фотографии о ней никогда всего не рассказывали, потому что такое живое, постоянно меняющееся, «не законсервированное» лицо невозможно по-настоящему ухватить в статике.
Но для меня она оставалась вечно молодой, несмотря на величественный возраст.
На фестивале «Вечера российского кино в Бордо» нам с Дашей Цукановой (Daria Arkadieva-Tsukanova) показалось, что французам будет интересно посмотреть картину Юткевича «Сюжет для небольшого рассказа», которая в свое время – почти 60 лет тому назад – выглядела весьма авангардно: полиэкран, рисованные декорации и задники, анимация, гипертрофированные костюмы.
Ну и, конечно, была надежда, что удастся вытащить на фестиваль Марину Влади – единственную, кто еще остался из этого фильма.
И она приехала – без звёздных нарядов и звёздных капризов, простая и просто одетая, без пластики и почти без макияжа.
Фильм смотрели, открыв рот.
Публика была в восторге, в зале не оказалось ни одного свободного места, и, главное, фильм удивил всех и понравился: о нем даже не знали (это был, к тому же, первый советско-французский фильм совместного производства).
Но, конечно, главным чудом вечера была она: молодая, умная, раскованная, и невозможно было себе представить, что это она снималась тут 60 лет тому назад.
В конце вечера появился только что приехавший Гарри Бардин, который сказал, что мечтал об этой встрече, и подарил ей свою книгу.
Я боялась, что молодые даже не поймут про неё – кто это.
Куда там – битком набитый зал, восторг, влюбленность, засыпали вопросами, задарили цветами.
Она всегда была прекрасна.
Среди своих сестер она не была ни самой талантливой, ни даже самой красивой.
Но она была самой удивительной.
Я помню ее практически с детского сада: я обливалась детскими слезами на «Колдунье» (её показывали по телевизору), когда я еще знать не знала, что это – русская литература.
И – думайте, что хотите, – но мне, в общем, даже всё равно, чей женой она была – Высоцкого, Оссейна, еще чьей-то. Ну, да, её любили лучшие мужчины века, а даже если бы не любили?
Её обожала вся планета – вот просто за то, какая она была. Волшебная.
Потому что она была сама по себе: зеленоглазое чудо по имени Марина Влади, Марина Владимировна Полякова-Байдарова, стопроцентно русская по крови, и не знаю даже кто – по воспитанию.
Самапосебе – такая она была всегда.
Я чуть-чуть была с ней знакома.
И каждый раз, встречаясь с ней мимоходом на «Ленфильме», стеснялась кивком или улыбкой напоминать ей о нашем мимолетном знакомстве, и потому всегда получалось, что она кивает и улыбается мне первой. И от этого я стеснялась еще больше.
Я видела своими глазами, как она однажды в Ленинграде сняла туфельку с ноги и запустила ею в фотографа (знакомого, заметьте!). А потом сказала, по-русски, с легким акцентом: «Снимать женщину снизу – НЕЛЬЗЯ!».
Я запомнила эту фразу на всю жизнь.
Она не была великой актрисой.
Я знала многих – лучше.
У неё длинная фильмография, в которой ни одного по-настоящему значительного фильма.
Как получилось, что снявшись еще полу-ребенком в облетевших весь мир «Колдунье» и «Днях любви», она всю свою жизнь прожила планетарно знаменитой?
Ну, не из-за того же, что когда-то получила Главный приз — «Золотая пальмовая ветвь» XVI-го Международного Каннского кинофестиваля в номинации «Лучшая женская роль» (за исполнение роли Реджины в прочно забытом фильме Марко Феррери «Современная история, или Королева пчёл»)?
Она, в самом деле, просто уникальное явление природы.
Богом поцелованная.
Такая, как Грета Гарбо, как Марлен Дитрих, как Вивьен Ли.
И среди этих, уникальных, от одного взгляда на которых замирало в груди у любого смотрящего – была и она.
Она была последняя из нереальных.
Сегодня её не стало.
Светлая память.

Ну вот, граждане, ЕР опубликовала список глав комитетов ГД. Я прочла на каждого краткое досье. Все более или менее работали по специальности своих комитетов — стало быть, разбираются в профессиональной специфике того, чем будут заниматься их профильные комитеты. И только вот эта воспитательница детского сада, 30 лет тому назад окончившая глубоко провинциальный пединститут (куда идут люди, которым не светит поступить в какой-либо приличный вуз), а потом тупо продвигавшаяся «по общественной линии» и никакого профессионального отношения к культуре не имевшая никогда, — почему-то считает, что может руководить культурой России. А-ху-еть. Ольга Казакова (комитет по культуре)
Родилась 30 мая 1968 года в Усолье-Сибирском Иркутской области. 
Образование: Ворошиловградский педагогический институт (1990), учитель русского языка и литературы. 
Карьера: работала воспитателем детского сада, учителем в Воркуте и Невинномысске. В 2003–2009 годах — начальник управления по делам молодёжи Ставрополя. В 2011–2012 годах — министр культуры Ставропольского края. Депутат Госдумы VI–VIII созывов (с 2012 года). С октября 2021 по сентябрь 2024 года — председатель комитета по просвещению, с сентября 2024 года — председатель комитета по культуре.
Общественная работа: председатель общественно-экспертного совета по нацпроекту «Культура» при Минкультуры РФ (с 2017 года), координатор партийного проекта «Культура малой Родины».

Но сегодня в мире без правил и культуру довели до уровня общепита столовского сегмента.
А религию в качестве антитезы я пропагандировать не буду.
До неё человеку надо дозреть.
https://slovaismisly.ru/direct-speech-authors/pavl

Если человек готов вступать в тяжёлую и неравную конкуренцию с выпускниками профессиональных творческих вузов с историей, если человек морально готов к тому, что его диплом всегда и везде будет «дипломом второго сорта», если человек готов платить за приобретение «диплома второго сорта» и потом самостоятельно бороться за то, чтобы как-то осуществиться в профессии, – то почему нет?
Мы знаем нескольких выдающихся актеров, пришедших из школьной или студенческой театральной самодеятельности. Кто-то из них всё же потом получил профессиональные дипломы, кто-то «доучивался на площадке», – и в любом случае, «равных стартовых условий» не имел.
А когда все вузы, включая какие-нибудь текстильные или экономические, открывают актерские факультеты, то у меня сразу возникает вопрос: где они нашли
а) мастеров?
Т.е., найти актёра, готового за денежку чего-то там рассказать студентам, – это одно, а найти педагога, который обучит технике профессионального лицедейства, – совсем другое. Их всегда было, – по пальцам одной руки, и их не всегда хватало даже на ведущие профессиональные театральные вузы.
б) преподавателей сцендвижения?
Их всегда было еще меньше, чем мастеров, потому что сцендвижение, – это не физкультура; это, зачастую, даже не обучение движению, а обучение имитация движения. Это совершенно особое искусство, которым сегодняшние актеры почти не владеют.
в) преподавателей сценречи?
Послушайте того же Меньшикова с его идеальной речевой выучкой!
Ни одного «проглоченного» звука, ни одного «пропущенного» окончания, блестящее «звукоизвлечение»!
Речь даже в быту – чеканная, как на сцене.
Ведь это такая речь, которой – только одним её звуком – можно сыграть абсолютно всё! И при этом «дотянуться голосом», – даже шёпотом – до любого угла галёрки.
Сегодня и обученные профи этим почти не владеют, и им всем приходится носить на себе микрофончики, как козе – колокольчики.
Это уж не говоря о мелодике речи, на которую сегодня просто некому обращать внимание: специалистов просто не осталось, а те, кто хоть что-то в этом понимают – нарасхват. И не в вузах, где им платят гроши, а по частным заказам за большие деньги.
Нет педагогов-речевиков даже для вузов с историей, а вы их где возьмёте?
Я уж не спрашиваю о преподах по истории театра, по истории культуры, по русской литературе – не до жиру (а потом спрашиваем – почему актёры тупы и неграмотны, почему у них вместо речи – каша во рту?).
Я тут была вынуждена отказаться от преподавания в очень престижном вузе (не складывался график), и была уверена, что куча уважаемых мною коллег будет счастлива заменить меня на этом поприще. Отказались все до единого: работают столько, что и своё-то не вывозят.
И поэтому я не удивлена, что актерами себя считают выпускники «актерского факультета текстильного института».
И не удивлена тем, что все они – безработные (ну, кроме тех, кто сумел вовремя и удачно окучить влиятельного папика).
Почему если взять на роль простую официантку, она справляется не хуже актёра с подобным дипломом?
Да вот поэтому!
Кстати, в старые времена в театр на работу просто не принимали без соответствующего диплома – и никакую «филькину грамоту» дипломом не считали.
А теперь возвращаюсь к проблеме «крушения старого мира» и жизни в «мире без правил».
Я понимаю, что разрушение культуры в этой системе разрушения классического «мира с правилами» может выглядеть пустяком.
Ну, разумеется, «пустяком», когда где-то на другом конце света производят эвтаназию (т.е., «добровольный уход из жизни») отчаянно сопротивляющейся и кричащей на всю больницу женщине.
Разумеется, пустяком, когда где-то объявляют «жертвой предрассудков» исламиста, зарезавшего христианского священника на глазах у всех.
Разумеется, пустяком, когда повсюду белое называют чёрным, и любое противоречие карается разрушением жизни человека.
Мы живём сегодня в мире без правил, ибо то, что объявляется ныне правилом – нормальный, психически здоровый человек вынести просто не в состоянии.
Но раньше в такой ситуации человеку во спасение хотя бы оставался или мир религии, или «мир грёз» – театр, кинематограф, и в целом – культура.

И парадигма движения этих процессов – мне тоже понятна.
Но частный человек всё равно живёт своей частной жизнью, принимая новые правила, от которых никуда не деться.
Он не может только смириться с «игрой без правил».
Вот я – тот самый частный человек, для которого мир «игры без правил» – мир катастрофический.
Это, как будто посередине напряжённой шахматной партии один из игроков берёт вдруг баскетбольный мяч, и лупит им со всей силы по шахматной доске. И считается победителем.
Самым ужасным миром без правил для меня в ту пору были 90-е, когда, как в книжке про «Джельсомино в стране лжецов», всё оказалось буквально наоборот: всё, вчера ещё ценное, вдруг объявлялось совершенно не имеющим цены, а вчера ещё позорное и постыдное – оказывалось вдруг правильным и модным.
Могу сказать, что у меня об этом периоде жизни сохранились разные воспоминания – много и плохих, и очень хороших.
Для меня и моей семьи это вовсе не была сплошная чернота, даже напротив; но и светлым раем всё, тогда происходившее, назвать тоже сложно.
И вообще: начало 90-х – это одна песня, середина – другая, конец – третья.
Но мне понравилось то, как сформулировал свое видение итогов этой акции Максим Соколов, и я позволю себе его процитировать.
«До сих пор 90-е остаются довольно болезненным воспоминанием; они были временем максимально острым, когда рушилась старая жизнь и ее самые базовые начала. Процесс затрагивал практически все население России. В этом плане сложно найти этой эпохе аналог. Отрезок, который мог бы вызвать схожий острый резонанс – это эпоха перелома, 1930-е. Но от 30-х нас отделяет более 80 лет. В живых сознательных свидетелей почти не осталось.
Еще Жорж-Жак Дантон сказал, что революция – это сто тысяч вакансий. Это подтвердила французская революция, это подтвердили и девяностые. Якобинская рубилка для кого-то была расправой, а для кого-то – вакансией, в девяностые были и взлеты по карьерной лестнице, и страшные переломы судьбы.
Человек, который сумел занять вакансию, начинает рассказывать человеку, у которого близкие погибли на гильотине, о том, как в эту пору было хорошо.
Это звучит слишком жестко, но именно так случилось во флешмобе девяностых.
Есть восточная мудрость: «Если ты идешь рядом с хромым, то поджимай ногу, чтобы хромота твоего спутника была не так заметна».
Очевидно, люди, которые говорят о своем процветании в девяностые, этой мудрости не знают».
И всё же каждый смотрит на крушение старого мира со своей колокольни.
Герои сериала «Аббатство Даунтон» – со своей, герои «Хождения по мукам» – со своей, герои фильма «Матрица» – со своей, герои сериала «Йелоустоун» – со своей.
Вот и я вижу это крушение не с трибуны бессмысленной ныне ООН, и не с позиций невероятно странного противостояния США и Ирана, а с позиций профессионального кинематографиста, совершенно не понимающего, например, как могло случиться, что потрясающий уровень актерской игры, невероятное, ни с чем не сравнимое актерское богатство, возникшее во второй половине ХХ века, – вдруг улетучилось, незнамо куда, – словно корова языком слизнула.
Про Голливуд точно не знаю, но, примерно, предполагать могу, что причины – ровно те же, что и у нас.
Сегодня, как мне кажется, популярность киноактера перестала зависеть от того, насколько сильно или слабо он сыграл свою роль. Популярность ныне строго зависит от так называемой «медийности».
И талант тут решительно ни при чём.
Если публике день за днём показывать на экране и в телевизоре лошадиную жопу – то через год, или даже меньше, – лошадиная жопа станет кумиром миллионов.
Это, к сожалению, медицинский факт.
Олег Меньшиков в своём фейсбучном блоге задал вопрос об актерском образовании и об актерском дипломе, который выдают все, кому не лень, и всем, у кого достаточно денег, чтобы заплатить за вот эти вот актерские курсы.
Я считаю, что если это всё за собственный, а не государственный счет, то почему нет?
Но с очень существенными оговорками.

Так, в сущности, уже тогда рухнула, сделавшись бесполезной, некогда очень важная международная структура: ООН.
Потому что доброе слово и ружьё всегда работает лучше, чем просто доброе слово.
Сегодня граждане России ностальгически вспоминают времена, когда за один день можно было получить пятилетнюю шенгенскую мультивизу – и катайся себе сколько угодно куда угодно, вообще не думая ни о каких границах. Главное – вовремя сдать все документы и правильно их оформить.
Многие из них очень бы удивились тому, что писатель Стефан Цвейг этим вариантом (розовой мечтой сегодняшнего гражданина РФ) был бы категорически недоволен. И считал бы его позорным и унизительным.
Вот что он писал в своей самой последней (и, как по мне – лучшей) книге «Вчерашний мир. Воспоминания европейца».
«И в самом деле, ничто, возможно, не свидетельствует о падении человечества после Первой мировой войны более очевидно, чем ограничение личной свободы перемещения человека.
До 1914 года земля принадлежала всем. Каждый отправлялся куда хотел и оставался на сколько хотел. Не было никаких разрешений, никаких санкций, и я снова и снова получаю истинное наслаждение, видя, как удивлены молодые люди, когда узнают, что до 1914 года я путешествовал в Индию и Америку, не имея паспорта и даже вообще не имея понятия о таковом. Ехал куда и когда хотел, не спрашивая никого и не подвергаясь расспросам, не было необходимости заполнять ни одну из той сотни бумаг, которые требуются сегодня. Не было никаких разрешений, никаких виз, никаких справок; те же самые границы, из-за патологического недоверия всех ко всем превращенные сегодня таможенниками, полицией, постами жандармерии в проволочные заграждения, были чисто символическими линиями, через которые человек переступал так же просто, как через меридиан в Гринвиче.
Только после войны началось искушение мира национализмом, и явным проявлением этой духовной эпидемии нашего столетия явилась ненависть к иностранцам или, по меньшей мере, страх перед чужеродным.
Повсюду отгораживались от иностранца, повсюду его игнорировали. Все те унижения, придуманные раньше исключительно для преступников, теперь распространялись до и во время поездки на каждого путешественника. Надо было фотографироваться справа и слева, в профиль и en face, волосы стричь коротко, чтобы было открыто ухо, нужно было оставлять отпечатки пальцев, сначала только большого, а затем всех десяти, сверх того, надо было предъявлять свидетельства, справки о состоянии здоровья, справки о прививках, свидетельство полиции о благонадежности, рекомендации, надо было предъявлять приглашения и адреса родственников, нужны были моральные и финансовые гарантии, нужно было заполнять и подписывать анкеты в трех-четырех экземплярах, и, если хоть одной бумаги в этой кипе недоставало, дело шло насмарку».
Для Цвейга это и было «крушением старого мира».
Это он в Росси после 1917 года не побывал. А то бы не так запел.
Но человек – удивительное животное: он принимает «новый мир».
Легко или тяжело – вопрос шестнадцатый. Но принимает. Потому что он постепенно понимает «правила игры», и, независимо от своего к ним отношения, начинает играть по этим правилам.
А следующее поколение, как уже говорилось выше, других правил и не знает: для него эти правила уже и есть «старые правила».
Чтобы было понятнее – поясню.
Ну, представьте себе, что в самом начале нашей эры (означенной Рождеством Христовым), последователи Христа – это малочисленная слабосильная секта, возникшая в рамках иудаизма. Вынужденная скрываться.
Никакого ислама вообще еще в природе нет.
Кругом – язычество. Монотеизм – это только евреи, а евреи в ту пору колонизированы языческим Римом.
В мире всем понятных языческих правил – даже монотеисты-иудеи – и те угроза установленным правилам. А уж христианское вероучение – это даже не угроза, это – прямой бунт.
Только люди почему-то массово отрекаются от старого мира и его старых правил. И сколько старый мир с этим движением ни борется, какую бы жестокость ни проявлял, – а однажды ему пришлось сдаться.
Но это всё – глобальные процессы, которые мне понятны.