Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Я запищала:
– Юрасик, миленький, смотри, у них же голенища совсем мяконькие, я же их могу хоть трубочкой свернуть!!! А коробки выбросим!
– Ну бери, – вздохнул Павлов.
Продавец смотрел на нас как на придурков, и на всякий случай уточнил: которые?
– Павлов, не глядя на него, уже отсчитывая деньги из кошелька, буркнул:
– Обе пары.
Продавец не мог поверить своему счастью: кажется, мы за 5 минут сделали ему месячный план, после чего он смело мог закрывать магазин «на переучет», и дуть домой отдыхать.
Я тоже не могла поверить своему счастью.
Я в гостинице сапоги эти по очереди на себя напяливала и вертелась перед зеркалом, со словами: «Ну, косыночки-шарфики красненькие я найду, теперь надо будет искать красные перчатки и сумку!».
Павлов спросил:
– А на ночь-то хоть снимешь, или так и полезешь в них в койку?
В общем, по моим красным сапогам несколько лет умирали весь Питер и Москва.
Да что Питер с Москвой.
Когда я в 1987 впервые приехала на Берлинале (тогда это был Западный Берлин, и стена еще стояла, как миленькая, и Чек-пойнт-Чарли вовсю функционировал) – в Западном Берлине тётки тамошние на мои сапожки-то головы тоже сворачивали.

Красные сапоги.
Хроники советского быта.
 
В ленте воспоминаний всплыло.
В самом начале 80-х, на излёте брежневской стабильности, что-то у них там наверху такое в мозгах щёлкнуло, и в стране, которая вечно билась в конвульсиях по поводу шмоток, вдруг появилось дохренищи импорта, и не из соцстран, а финского и австрийского.
Ну, «дохренищи» – это громко сказано, конечно, за этим барахлом всё равно душились в очередях (хотя на периферии, куда веяния доходили позднее, расчухали про это не сразу, и, скажем, в столицах союзных республик можно было легко купить то, чего невозможно было купить в Москве и в Питере, если не было блата в магазинах или знакомых фарцовщиков).
Но, в общем, шмотьё появилось, и французские духи (до той поры бились за арабские и за польские).
И возникали забавные ситуации, когда, скажем, пол-Питера ходило в белых австрийских лайковых сапогах (у меня тоже такие были), а пол-Москвы в точно таких же – но черных. Вся Москва дружно пахла Poison, а Ленинград – Diorissimo, ну, тётки постарше и там и там предпочитали Climat, если удавалось достать за бешеные деньги.
И Юра мне на день рождения, страшно гордый, подарил пузатенький флакон Пуазона: деньги от каких-то левых заработков + боны в магазин «Альбатрос», которые он выцыганил у моего брата.                                     
Я этому Пуазону уж так уж была рада, так рада, да еще на Московский фестиваль меня включили в официальную ленинградскую делегацию, я расфуфырилась и отправилась на Открытие в киноконцертный зал на первом этаже гостиницы  «Россия», где и жил весь фестиваль.
Натурально, Пуазоном надушилась.
Ну, я ж провинциалка питерская, куда мне до москвичек из золотой молодежи.
Иду на свои места, и слышу, как громким шёпотом одна явно столичная барышня другой явно столичной барышне:
– Как слышу запах Пуазона – дальше можно не смотреть: обязательно чья-нибудь блядь окажется!
Как же я на этих двух сучек была зла!
Дома рассказываю Павлову, вся разобиженная.
Павлов, философски:
– Ну, а что уж так уж обижаться-то на них? Их ведь вот,  в чьи-нибудь бляди не взяли, а тебя, раскрасавицу – взяли. Вот их жабец и придушивал.
В общем, утешил, как мог! Но я не про духи, а про сапоги.
И тут поехали мы с Павловым в город Ереван, по приглашению подруги Анеты Ерзнкян. Уж не помню, под каким соусом она нам эту командировку организовала, но поездка была – чистый восторг.
А у меня была хрустальная мечта, которую даже мой всемогущий папа осуществить не мог.
Я хотела красные сапоги.
Вот так хотела – умирала, хотя откуда эта мечта взялась – непонятно: никто не носил никаких красных сапог, по причине их полного отсутствия в природе.
Но хотеть не вредно, вот я и хотела.
И идем мы с масиком, значит, по Еревану (а там летом в сиесту город вымирал, и только мы с Павловым в сорокапятиградусную жару на открытом солнце по городу рассекаем).
И всё пустое: пустые кафешки, пустые магазины. Нету людей практически вообще.
Что меня толкнуло зайти в маленький магазинчик – до сих пор не понимаю. И ничего там толкового не было. И почему я вдруг спросила, нет ли у них сапог импортных – тоже не понимаю. Тем более, что у меня дома уже 2 новенькие пары – зимние и осенние – были, так что нужды особой я не имела. Так, баловства ради.
Но спросила.
Мужик-продавец нас взглядом оценил, пожал плечами и сказал: «Есть, но вам не понравятся».
И вынимает из-под прилавка 2 коробки – даже не спросив мой размер.
А там – пиздец, ребята.
Там – в каждой – красные сапоги. Алые, ровно те, о каких я мечтала. Лайковые, невесомые. Одни на очень высоком каблуке, и сами очень высокие, под колено, другие на каблучке пониже, и сами чуть покороче. И обе пары – мой размер.
Я практически зарыдала около них: мысль о том, что одни из них придется тут оставить, меня просто убивала.
Павлов был умный и добрый. Он сразу всё смекнул, мысль мою мгновенно понял, и задумался. Денег у нас было предостаточно, вопрос был в другом.
– Ну и как ты их таранить собралась?
А мы в Ереване отоварились, как цыгане на ярмарке. У нас уже пол-номера было в книгах и шмотках, которые мы там купили. И две огромные коробки – это был сильный перебор.

Душечки. Вожагова мне фоточку прислала - после моего возвращения из ЧГ осенью. Соскучились уже обе

Исторические штудии.

Екатерина II была очень дальновидная тётка и весьма осторожный политик.
При всём её англофильстве (а в её правление, – особенно, во времена британского посла Гарриса, с которым лично дружил Григорий Потёмкин, – весь русский двор был англоманами), когда ребром становился вопрос о российских интересах, – всю её англоманию как ветром сдувало.
И вот, когда шла война Британии с Северными колониями (никаких США тогда в помине не было), императрица отказала королю Георгу в военной помощи против повстанцев.
Но и повстанцев (сепаратистов, на нынешнем новоязе) не поддержала. И даже заблокировала открытие в России их дипломатического представительства до полного установления мира.
Впрочем, сепаратисты и так были обязаны России по гроб жизни, ибо отправь тогда царица по просьбе английского короля русский флот к Северной Америке, еще неизвестно, как бы повернулись судьбы истории. Скорее всего, никаких Соединенных Штатов не было бы и в помине. Что такое «политические англичане» – мы все прекрасно знаем. Но вот смогли бы они одновременно удерживать и Северные колонии и сильно бунтующую Индию – очень большой вопрос.
А там, глядишь, и Наполеон бы подоспел!
Интересный расклад мог бы получиться!
В результате действий Екатерины, в отместку, «англичанка нагадила», как водится, организовав нам русско-турецкую войну (пошедшую, впрочем, на пользу России – в конечном счёте). И «англичанку» можно понять.
Хотя уж на признательность самих сепаратистов, Россия, казалось бы, рассчитывать могла бы.
Но, увы, всё сложилось как сложилось.
Кстати, по воспоминаниям графа Сегюра, во время путешествия императорского кортежа в Крым по Новороссии и Малороссии, новый английский посланник Аллейн Фицгерберт (на которого заменили Гарриса, слишком уж сблизившегося с русским двором), в частной беседе сказал Сегюру, что «эти американские лавочники и бандиты – и так-то составлены «из самых худших англичан», да еще и не имеют аристократии, сдерживающей их худшие качества. Так что «ничего хорошего от этого сброда ждать не приходится».
В сущности, так оно и вышло.
Вот, думаю: а не было бы для России лучше, кабы матушка-государыня тогда поддержала британцев?
Впрочем, история не знает сослагательного наклонения...

Чудесный фильм про Петра Наумовича Фоменко.

А ВОТ ТЕПЕРЬ ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ АРГЕНТИНА ВЧЕРА ПРОИГРАЛА.

Они и так сегодня злодеи для миллионов зрителей, что болели за Кабо Верде. И это понятно, мы все любим красивые сказки про андердогов и невероятные спортивные подвиги.
Многие же в Катаре болели за Аргентину тоже потому, что история с многолетним походом Месси за титулом, несмотря на все неудачи вызывала симпатию и желание красивого киношного хэппи-энда.
Но если бы вчера Аргентина вылетела то это стало бы главным позором в ее истории.
Круче, чем проигрыш в фолклендской войне 1982-го года, за который Марадона символически отомстил Англии.
Это поражение в глазах злобствующих обывателей перечеркнуло бы всю великую карьеру Месси и унизило бы нацию на десятилетия вперед. А слово Кабо Верде стало бы проклятием для многих поколений аргентинцев.
И годы спустя за это слово доставались бы ножи в пьяных полуночных барах.
Так что хорошо, что все так закончилось.
И овцы сыты. И волки целы. Антон Климов.

Фоменко. 94.