Инструменты
Каталог TGAds
Мониторинг
Детальная статистика
Анализ аудитории
Бот аналитики
Полезная информация
Инструкция Telemetr
Документация к API
Чат Telemetr
Не попадитесь на накрученные каналы! Узнайте, не накручивает ли канал просмотры или
подписчиков
Проверить канал на накрутку
Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»
Подписчики
Всего
6 196
Сегодня
0
Просмотров на пост
Всего
1 631
ER
Общий
24.24%
Суточный
21.2%
Динамика публикаций
Telemetr - сервис глубокой аналитики
телеграм-каналов
телеграм-каналов
Получите подробную информацию о каждом канале
Отберите самые эффективные каналы для
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
Анализируйте рекламные посты
и креативы
и креативы
Узнайте какие посты лучше сработали,
а какие хуже, даже если их давно удалили
а какие хуже, даже если их давно удалили
Оценивайте эффективность тематики и контента
Узнайте, какую тематику лучше не рекламировать
на канале, а какая зайдет на ура
на канале, а какая зайдет на ура
Показано 7 из 10 739 постов
Смотреть все посты
Пост от 16.07.2026 00:06
378
6
5
АРГЕНТИНА!
СПАСИБО, МУЖИКИ!
СПАСИБО!
❤️❤️❤️
СПАСИБО, МУЖИКИ!
СПАСИБО!
❤️❤️❤️
Изображение
❤
58
🍾
22
🔥
12
🎉
3
💔
2
Пост от 15.07.2026 21:40
392
0
7
Рембрандт. 420.
❤
45
Пост от 15.07.2026 21:40
361
0
7
❤
35
Пост от 15.07.2026 21:38
340
2
3
Ходить к Рембрандту с Загорской – счастье. Нам с ней не надо подробно разговаривать о том, что мы видим, и что при этом чувствуем. Мы понимаем друг друга с полуслова и можем разговаривать междометиями.
Поэтому я, не желая первой увидеть Данаю, прошла мимо неё сразу к Саскии, и сказала – «Вот как получается, что на эту толстоморденькую девку, с почти дебильным выражением лица, просто не наглядеться?» – Светка ответила: «Потому что любовь!». И всё сразу стало понятно.
А потом всё же пришлось взглянуть на Данаю.
Я её «знала» до 1985 года, до литовского вандала, и, слава Богу, она глубоко запечатлена в моей памяти. Весь её неизъяснимый свет, и вся загадочность её улыбки (куда более загадочная для меня, чем улыбка Моны Лизы – поскольку сперва было написано лицо Саскии, а потом переписано на лицо Хендрикье Стоффельс)…
Я вижу всё, что не смогли спасти гениальные эрмитажные реставраторы: изувеченную душу Данаи, которую не поправить. Как по мне, картина постепенно, но неуклонно умирает, и это неостановимо. И от этого разрывается сердце. Так что когда мне Светка сказала, что не может смотреть на неё без слёз, я кивнула головой, вскользь глянула на Данаю, убедилась в том, что лучше не стало, и сразу ушла.
Мы посмеялись над портретом поэта, на мясистом носу которого отпечатались все цистерны выпитого им для вдохновения, и Рембрандт этого не стал скрывать. Потом поговорили о том, как он любил стариков и как прекрасны лица этих стариков на его портретах, и попутно вспомнили добрым словом Петра I, купившего в Голландии «Прощание Давида с Ионафаном», и матушку Екатерину II, и других приобретателей картин этой потрясающей коллекции…
А потом мы дошли до Блудного сына, сели на стульчики, и на какое-то время замолчали.
Потом Света опять сказала про гениальных эрмитажных реставраторов и про уровень восстановления великолепных выставочных щитов, которые сами по себе – произведения искусства. Мы вспомнили фото зала Рембрандта военной поры – «настоящий подвиг музея!».
И только после этого заговорили про картину.
Про наглую пятку и про хитрую лживую мордочку вернувшегося сына, про то, что всю его неискренность Отец прекрасно понимает, но для него важнее, что вернулся – хоть какой грешный, лживый и неискренний, но вернулся.
Потом пришли школьники с учительницей, и она им объясняла – доходчиво – про этот сюжет. Мальчики шалили и хихикали, девочки внимательно слушали. Мы ждали, пока они уйдут.
И я спросила: «Тебе не мешает слишком яркая красная накидка – не достаточно ли было бы одного главного акцента: лица Отца?». Света сказала, что для такого размера полотна лицо бы не собрало всю композицию, а красная накидка и собирает, и дает отсвет на лицо Старика…
Права.
А у меня, по мере смотрения, фоновые фигуры сливались в «размытый общий план», а три главные, наоборот, становились всё отчетливее и контрастнее. Глаза «приспосабливали» картину к себе.
Я не успела подумать об этом, когда подруга моя сказала: «По большому счету – кинематограф придумал он!».
Когда мы ушли оттуда, я вякнула: «Не хочу импрессионистов. После него их смотреть будет невозможно!». Света ответила, что так и думала, когда мы пошли к Рембрандту.
Мы шли к выходу через итальянские залы быстрым шагом, я сказала, что после Рембрандта невыносимо смотреть всю эту «итальянскую «гладкопись» (ой-ой, я знаю, сейчас набежит желающих со мной поспорить!).
Ему сегодня 420 лет. Не так и много.
Люблю его до сердечной боли, и любимее в мировой живописи для меня никого нет.
Ну, вот они у меня рядом – он и Микельанджело.
Два злющих неприятных старика, прекраснее которых нет никого на свете.
Ну, может, еще Рублёва рядом поставлю. И будет – хоть и не святая – но троица.
Поэтому я, не желая первой увидеть Данаю, прошла мимо неё сразу к Саскии, и сказала – «Вот как получается, что на эту толстоморденькую девку, с почти дебильным выражением лица, просто не наглядеться?» – Светка ответила: «Потому что любовь!». И всё сразу стало понятно.
А потом всё же пришлось взглянуть на Данаю.
Я её «знала» до 1985 года, до литовского вандала, и, слава Богу, она глубоко запечатлена в моей памяти. Весь её неизъяснимый свет, и вся загадочность её улыбки (куда более загадочная для меня, чем улыбка Моны Лизы – поскольку сперва было написано лицо Саскии, а потом переписано на лицо Хендрикье Стоффельс)…
Я вижу всё, что не смогли спасти гениальные эрмитажные реставраторы: изувеченную душу Данаи, которую не поправить. Как по мне, картина постепенно, но неуклонно умирает, и это неостановимо. И от этого разрывается сердце. Так что когда мне Светка сказала, что не может смотреть на неё без слёз, я кивнула головой, вскользь глянула на Данаю, убедилась в том, что лучше не стало, и сразу ушла.
Мы посмеялись над портретом поэта, на мясистом носу которого отпечатались все цистерны выпитого им для вдохновения, и Рембрандт этого не стал скрывать. Потом поговорили о том, как он любил стариков и как прекрасны лица этих стариков на его портретах, и попутно вспомнили добрым словом Петра I, купившего в Голландии «Прощание Давида с Ионафаном», и матушку Екатерину II, и других приобретателей картин этой потрясающей коллекции…
А потом мы дошли до Блудного сына, сели на стульчики, и на какое-то время замолчали.
Потом Света опять сказала про гениальных эрмитажных реставраторов и про уровень восстановления великолепных выставочных щитов, которые сами по себе – произведения искусства. Мы вспомнили фото зала Рембрандта военной поры – «настоящий подвиг музея!».
И только после этого заговорили про картину.
Про наглую пятку и про хитрую лживую мордочку вернувшегося сына, про то, что всю его неискренность Отец прекрасно понимает, но для него важнее, что вернулся – хоть какой грешный, лживый и неискренний, но вернулся.
Потом пришли школьники с учительницей, и она им объясняла – доходчиво – про этот сюжет. Мальчики шалили и хихикали, девочки внимательно слушали. Мы ждали, пока они уйдут.
И я спросила: «Тебе не мешает слишком яркая красная накидка – не достаточно ли было бы одного главного акцента: лица Отца?». Света сказала, что для такого размера полотна лицо бы не собрало всю композицию, а красная накидка и собирает, и дает отсвет на лицо Старика…
Права.
А у меня, по мере смотрения, фоновые фигуры сливались в «размытый общий план», а три главные, наоборот, становились всё отчетливее и контрастнее. Глаза «приспосабливали» картину к себе.
Я не успела подумать об этом, когда подруга моя сказала: «По большому счету – кинематограф придумал он!».
Когда мы ушли оттуда, я вякнула: «Не хочу импрессионистов. После него их смотреть будет невозможно!». Света ответила, что так и думала, когда мы пошли к Рембрандту.
Мы шли к выходу через итальянские залы быстрым шагом, я сказала, что после Рембрандта невыносимо смотреть всю эту «итальянскую «гладкопись» (ой-ой, я знаю, сейчас набежит желающих со мной поспорить!).
Ему сегодня 420 лет. Не так и много.
Люблю его до сердечной боли, и любимее в мировой живописи для меня никого нет.
Ну, вот они у меня рядом – он и Микельанджело.
Два злющих неприятных старика, прекраснее которых нет никого на свете.
Ну, может, еще Рублёва рядом поставлю. И будет – хоть и не святая – но троица.
❤
40
⚡
1
Пост от 15.07.2026 21:38
398
0
4
Рембрандт.
Сегодня – день рождения Харменса Рембрандта ван Рейна,
420 лет со дня рождения.
У нас в России – «собственный» Рембрандт отличный – превосходная коллекция в Эрмитаже (лучшая в мире после Рейксмусеум), кое-что есть в ГМИИ им. Пушкина.
Но пределом моих юношеских мечтаний был «Ночной дозор», о котором на занятиях по ИЗО нам взахлёб рассказывала незабвенная Р. З. Рахмилевич.
Мне он долго казался мечтой недосягаемой, и когда в 1990 году немецкий мой приятель просто посадил меня в машину в Оберхаузене, повез в Амстердам, и привёл в Рейксмюсеум, я думала, что умру от счастья...
Давно я потеряла из виду немца Йоргена, очень богатого человека, владельца заводов-газет-пароходов в Рурской области Германии. В 90-м, когда я оказалась в жюри МКФ в Оберхаузене, меня с ним познакомил уже не помню кто.
Но точно не кто-то из наших, которых, кроме меня, там было довольно немного, а из тех, кого помню, были Женя Головня, Ира Марголина и Мурад Алиев.
Вот тогда как-то само собой, за чашкой чая и рюмкой шнапса мы с Йоргеном внезапно обнаружили невероятное родство душ, и он принялся меня опекать.
Благодаря ему я впервые в жизни поехала в другую страну без визы. Просто села в машину, и Йорген увёз меня на день в Амстердам и повёл в Рейксмюсеум.
Именно тогда я и увидела «живьем» рембрандтовский «Ночной дозор». Села на пол и смотрела (с пола было удобнее смотреть – картина очень большая), и передвигалась то право, то влево, то назад – чтобы лучше рассмотреть. И еще могла бы так сутки сидеть.
«Ночной дозор» я потом еще дважды видела, и каждый раз волновалась перед встречей с ним...
Но я примерно так же волнуюсь, когда «чую приближение» к «Блудному сыну» в Эрмитаже, или к «Аристотелю» в Метрополитан...
Меня печалит то, как Рембрандт старел.
Старел неопрятно, неряшливо...
На автопортретах он с годами становился к себе безжалостен, да и смолоду был достаточно ироничен...
Я видела его знаменитый «Автопортрет с Саскией на коленях», и только в Дрездене с изумлением узнала, что название картины с этим совершенно неотразимым смеющимся молодым мужчиной вовсе не такое, что на самом деле она называется «Блудный сын в таверне».
Я уже тогда в Дрездене рассмотрела, что у него, смеющегося, не весёлые, а холодные и циничные глаза. И сразу поверила вновь узнанному названию, и мужчина этот мне немедленно разонравился...
Он смолоду был очень удачлив и богат. И знал, как писать то, что нравится бюргерам, и как становиться всё богаче и богаче.
Но он с годами захотел нравиться не им, а самому себе, и чем более пристальной, безжалостно-точной, подробной и жёсткой, чем более «богатой» становилась его живопись, тем беднее становился он сам.
У меня с Рембрандтом практически личные отношения, капризные, предвзятые, – он то на меня сердится, то благоволит ко мне.
А я хочу смотреть на его картины до тех пор, пока вообще могу видеть. И «отлавливаю» его во всех музеях мира, где он есть.
Я очень люблю портреты стариков работы Рембрандта.
Он их начал писать в превеликом множестве, когда и сам уже «пошёл на закат». Они разные, его старики и старухи. Но когда я смотрю на их лица и руки, я почти во всех вижу – как главное, сущностное – великое терпение.
И это не терпение позирующего натурщика. Это терпение долго жить свою жизнь. Принимая и хулу и хвалу, и радость и горести, и бедность и богатство. Такой вот стоицизм старости всё время писал Рембрандт.
Это не благообразные библейские лики, а люди, много видевшие и немало перестрадавшие.
И вот удивительно: злых молодых на его портретах – немало. А злых стариков нет никогда.
И чем подробнее и безжалостнее к возрасту были эти его портреты – тем они прекраснее.
О прошлом годе мы ходили по Эрмитажу с подругой моей Загорской.
Я немного повосхищалась тем, как всегда изумительна в Эрмитаже развеска, как всегда продуман фоновый цвет, как идеально поставлен свет.
Подруга-искусствовед усмехнулась: «Это же Эрмитаж! Это же Михал-Борисыч!». И этим всё было сказано.
Светик спросила меня: «А к импрессионистам пойдём?».
– А как же?! – заверещала я. – Вот только Рембрандта посмотрим, и пойдём!
И мы пошли к Рембрандту.
Сегодня – день рождения Харменса Рембрандта ван Рейна,
420 лет со дня рождения.
У нас в России – «собственный» Рембрандт отличный – превосходная коллекция в Эрмитаже (лучшая в мире после Рейксмусеум), кое-что есть в ГМИИ им. Пушкина.
Но пределом моих юношеских мечтаний был «Ночной дозор», о котором на занятиях по ИЗО нам взахлёб рассказывала незабвенная Р. З. Рахмилевич.
Мне он долго казался мечтой недосягаемой, и когда в 1990 году немецкий мой приятель просто посадил меня в машину в Оберхаузене, повез в Амстердам, и привёл в Рейксмюсеум, я думала, что умру от счастья...
Давно я потеряла из виду немца Йоргена, очень богатого человека, владельца заводов-газет-пароходов в Рурской области Германии. В 90-м, когда я оказалась в жюри МКФ в Оберхаузене, меня с ним познакомил уже не помню кто.
Но точно не кто-то из наших, которых, кроме меня, там было довольно немного, а из тех, кого помню, были Женя Головня, Ира Марголина и Мурад Алиев.
Вот тогда как-то само собой, за чашкой чая и рюмкой шнапса мы с Йоргеном внезапно обнаружили невероятное родство душ, и он принялся меня опекать.
Благодаря ему я впервые в жизни поехала в другую страну без визы. Просто села в машину, и Йорген увёз меня на день в Амстердам и повёл в Рейксмюсеум.
Именно тогда я и увидела «живьем» рембрандтовский «Ночной дозор». Села на пол и смотрела (с пола было удобнее смотреть – картина очень большая), и передвигалась то право, то влево, то назад – чтобы лучше рассмотреть. И еще могла бы так сутки сидеть.
«Ночной дозор» я потом еще дважды видела, и каждый раз волновалась перед встречей с ним...
Но я примерно так же волнуюсь, когда «чую приближение» к «Блудному сыну» в Эрмитаже, или к «Аристотелю» в Метрополитан...
Меня печалит то, как Рембрандт старел.
Старел неопрятно, неряшливо...
На автопортретах он с годами становился к себе безжалостен, да и смолоду был достаточно ироничен...
Я видела его знаменитый «Автопортрет с Саскией на коленях», и только в Дрездене с изумлением узнала, что название картины с этим совершенно неотразимым смеющимся молодым мужчиной вовсе не такое, что на самом деле она называется «Блудный сын в таверне».
Я уже тогда в Дрездене рассмотрела, что у него, смеющегося, не весёлые, а холодные и циничные глаза. И сразу поверила вновь узнанному названию, и мужчина этот мне немедленно разонравился...
Он смолоду был очень удачлив и богат. И знал, как писать то, что нравится бюргерам, и как становиться всё богаче и богаче.
Но он с годами захотел нравиться не им, а самому себе, и чем более пристальной, безжалостно-точной, подробной и жёсткой, чем более «богатой» становилась его живопись, тем беднее становился он сам.
У меня с Рембрандтом практически личные отношения, капризные, предвзятые, – он то на меня сердится, то благоволит ко мне.
А я хочу смотреть на его картины до тех пор, пока вообще могу видеть. И «отлавливаю» его во всех музеях мира, где он есть.
Я очень люблю портреты стариков работы Рембрандта.
Он их начал писать в превеликом множестве, когда и сам уже «пошёл на закат». Они разные, его старики и старухи. Но когда я смотрю на их лица и руки, я почти во всех вижу – как главное, сущностное – великое терпение.
И это не терпение позирующего натурщика. Это терпение долго жить свою жизнь. Принимая и хулу и хвалу, и радость и горести, и бедность и богатство. Такой вот стоицизм старости всё время писал Рембрандт.
Это не благообразные библейские лики, а люди, много видевшие и немало перестрадавшие.
И вот удивительно: злых молодых на его портретах – немало. А злых стариков нет никогда.
И чем подробнее и безжалостнее к возрасту были эти его портреты – тем они прекраснее.
О прошлом годе мы ходили по Эрмитажу с подругой моей Загорской.
Я немного повосхищалась тем, как всегда изумительна в Эрмитаже развеска, как всегда продуман фоновый цвет, как идеально поставлен свет.
Подруга-искусствовед усмехнулась: «Это же Эрмитаж! Это же Михал-Борисыч!». И этим всё было сказано.
Светик спросила меня: «А к импрессионистам пойдём?».
– А как же?! – заверещала я. – Вот только Рембрандта посмотрим, и пойдём!
И мы пошли к Рембрандту.
❤
23
👍
1
Пост от 15.07.2026 02:16
175
6
0
Я запищала:
– Юрасик, миленький, смотри, у них же голенища совсем мяконькие, я же их могу хоть трубочкой свернуть!!! А коробки выбросим!
– Ну бери, – вздохнул Павлов.
Продавец смотрел на нас как на придурков, и на всякий случай уточнил: которые?
– Павлов, не глядя на него, уже отсчитывая деньги из кошелька, буркнул:
– Обе пары.
Продавец не мог поверить своему счастью: кажется, мы за 5 минут сделали ему месячный план, после чего он смело мог закрывать магазин «на переучет», и дуть домой отдыхать.
Я тоже не могла поверить своему счастью.
Я в гостинице сапоги эти по очереди на себя напяливала и вертелась перед зеркалом, со словами: «Ну, косыночки-шарфики красненькие я найду, теперь надо будет искать красные перчатки и сумку!».
Павлов спросил:
– А на ночь-то хоть снимешь, или так и полезешь в них в койку?
В общем, по моим красным сапогам несколько лет умирали весь Питер и Москва.
Да что Питер с Москвой.
Когда я в 1987 впервые приехала на Берлинале (тогда это был Западный Берлин, и стена еще стояла, как миленькая, и Чек-пойнт-Чарли вовсю функционировал) – в Западном Берлине тётки тамошние на мои сапожки-то головы тоже сворачивали.
– Юрасик, миленький, смотри, у них же голенища совсем мяконькие, я же их могу хоть трубочкой свернуть!!! А коробки выбросим!
– Ну бери, – вздохнул Павлов.
Продавец смотрел на нас как на придурков, и на всякий случай уточнил: которые?
– Павлов, не глядя на него, уже отсчитывая деньги из кошелька, буркнул:
– Обе пары.
Продавец не мог поверить своему счастью: кажется, мы за 5 минут сделали ему месячный план, после чего он смело мог закрывать магазин «на переучет», и дуть домой отдыхать.
Я тоже не могла поверить своему счастью.
Я в гостинице сапоги эти по очереди на себя напяливала и вертелась перед зеркалом, со словами: «Ну, косыночки-шарфики красненькие я найду, теперь надо будет искать красные перчатки и сумку!».
Павлов спросил:
– А на ночь-то хоть снимешь, или так и полезешь в них в койку?
В общем, по моим красным сапогам несколько лет умирали весь Питер и Москва.
Да что Питер с Москвой.
Когда я в 1987 впервые приехала на Берлинале (тогда это был Западный Берлин, и стена еще стояла, как миленькая, и Чек-пойнт-Чарли вовсю функционировал) – в Западном Берлине тётки тамошние на мои сапожки-то головы тоже сворачивали.
🔥
17
❤
6
Пост от 15.07.2026 02:16
175
0
0
Красные сапоги.
Хроники советского быта.
В ленте воспоминаний всплыло.
В самом начале 80-х, на излёте брежневской стабильности, что-то у них там наверху такое в мозгах щёлкнуло, и в стране, которая вечно билась в конвульсиях по поводу шмоток, вдруг появилось дохренищи импорта, и не из соцстран, а финского и австрийского.
Ну, «дохренищи» – это громко сказано, конечно, за этим барахлом всё равно душились в очередях (хотя на периферии, куда веяния доходили позднее, расчухали про это не сразу, и, скажем, в столицах союзных республик можно было легко купить то, чего невозможно было купить в Москве и в Питере, если не было блата в магазинах или знакомых фарцовщиков).
Но, в общем, шмотьё появилось, и французские духи (до той поры бились за арабские и за польские).
И возникали забавные ситуации, когда, скажем, пол-Питера ходило в белых австрийских лайковых сапогах (у меня тоже такие были), а пол-Москвы в точно таких же – но черных. Вся Москва дружно пахла Poison, а Ленинград – Diorissimo, ну, тётки постарше и там и там предпочитали Climat, если удавалось достать за бешеные деньги.
И Юра мне на день рождения, страшно гордый, подарил пузатенький флакон Пуазона: деньги от каких-то левых заработков + боны в магазин «Альбатрос», которые он выцыганил у моего брата.
Я этому Пуазону уж так уж была рада, так рада, да еще на Московский фестиваль меня включили в официальную ленинградскую делегацию, я расфуфырилась и отправилась на Открытие в киноконцертный зал на первом этаже гостиницы «Россия», где и жил весь фестиваль.
Натурально, Пуазоном надушилась.
Ну, я ж провинциалка питерская, куда мне до москвичек из золотой молодежи.
Иду на свои места, и слышу, как громким шёпотом одна явно столичная барышня другой явно столичной барышне:
– Как слышу запах Пуазона – дальше можно не смотреть: обязательно чья-нибудь блядь окажется!
Как же я на этих двух сучек была зла!
Дома рассказываю Павлову, вся разобиженная.
Павлов, философски:
– Ну, а что уж так уж обижаться-то на них? Их ведь вот, в чьи-нибудь бляди не взяли, а тебя, раскрасавицу – взяли. Вот их жабец и придушивал.
В общем, утешил, как мог! Но я не про духи, а про сапоги.
И тут поехали мы с Павловым в город Ереван, по приглашению подруги Анеты Ерзнкян. Уж не помню, под каким соусом она нам эту командировку организовала, но поездка была – чистый восторг.
А у меня была хрустальная мечта, которую даже мой всемогущий папа осуществить не мог.
Я хотела красные сапоги.
Вот так хотела – умирала, хотя откуда эта мечта взялась – непонятно: никто не носил никаких красных сапог, по причине их полного отсутствия в природе.
Но хотеть не вредно, вот я и хотела.
И идем мы с масиком, значит, по Еревану (а там летом в сиесту город вымирал, и только мы с Павловым в сорокапятиградусную жару на открытом солнце по городу рассекаем).
И всё пустое: пустые кафешки, пустые магазины. Нету людей практически вообще.
Что меня толкнуло зайти в маленький магазинчик – до сих пор не понимаю. И ничего там толкового не было. И почему я вдруг спросила, нет ли у них сапог импортных – тоже не понимаю. Тем более, что у меня дома уже 2 новенькие пары – зимние и осенние – были, так что нужды особой я не имела. Так, баловства ради.
Но спросила.
Мужик-продавец нас взглядом оценил, пожал плечами и сказал: «Есть, но вам не понравятся».
И вынимает из-под прилавка 2 коробки – даже не спросив мой размер.
А там – пиздец, ребята.
Там – в каждой – красные сапоги. Алые, ровно те, о каких я мечтала. Лайковые, невесомые. Одни на очень высоком каблуке, и сами очень высокие, под колено, другие на каблучке пониже, и сами чуть покороче. И обе пары – мой размер.
Я практически зарыдала около них: мысль о том, что одни из них придется тут оставить, меня просто убивала.
Павлов был умный и добрый. Он сразу всё смекнул, мысль мою мгновенно понял, и задумался. Денег у нас было предостаточно, вопрос был в другом.
– Ну и как ты их таранить собралась?
А мы в Ереване отоварились, как цыгане на ярмарке. У нас уже пол-номера было в книгах и шмотках, которые мы там купили. И две огромные коробки – это был сильный перебор.
Хроники советского быта.
В ленте воспоминаний всплыло.
В самом начале 80-х, на излёте брежневской стабильности, что-то у них там наверху такое в мозгах щёлкнуло, и в стране, которая вечно билась в конвульсиях по поводу шмоток, вдруг появилось дохренищи импорта, и не из соцстран, а финского и австрийского.
Ну, «дохренищи» – это громко сказано, конечно, за этим барахлом всё равно душились в очередях (хотя на периферии, куда веяния доходили позднее, расчухали про это не сразу, и, скажем, в столицах союзных республик можно было легко купить то, чего невозможно было купить в Москве и в Питере, если не было блата в магазинах или знакомых фарцовщиков).
Но, в общем, шмотьё появилось, и французские духи (до той поры бились за арабские и за польские).
И возникали забавные ситуации, когда, скажем, пол-Питера ходило в белых австрийских лайковых сапогах (у меня тоже такие были), а пол-Москвы в точно таких же – но черных. Вся Москва дружно пахла Poison, а Ленинград – Diorissimo, ну, тётки постарше и там и там предпочитали Climat, если удавалось достать за бешеные деньги.
И Юра мне на день рождения, страшно гордый, подарил пузатенький флакон Пуазона: деньги от каких-то левых заработков + боны в магазин «Альбатрос», которые он выцыганил у моего брата.
Я этому Пуазону уж так уж была рада, так рада, да еще на Московский фестиваль меня включили в официальную ленинградскую делегацию, я расфуфырилась и отправилась на Открытие в киноконцертный зал на первом этаже гостиницы «Россия», где и жил весь фестиваль.
Натурально, Пуазоном надушилась.
Ну, я ж провинциалка питерская, куда мне до москвичек из золотой молодежи.
Иду на свои места, и слышу, как громким шёпотом одна явно столичная барышня другой явно столичной барышне:
– Как слышу запах Пуазона – дальше можно не смотреть: обязательно чья-нибудь блядь окажется!
Как же я на этих двух сучек была зла!
Дома рассказываю Павлову, вся разобиженная.
Павлов, философски:
– Ну, а что уж так уж обижаться-то на них? Их ведь вот, в чьи-нибудь бляди не взяли, а тебя, раскрасавицу – взяли. Вот их жабец и придушивал.
В общем, утешил, как мог! Но я не про духи, а про сапоги.
И тут поехали мы с Павловым в город Ереван, по приглашению подруги Анеты Ерзнкян. Уж не помню, под каким соусом она нам эту командировку организовала, но поездка была – чистый восторг.
А у меня была хрустальная мечта, которую даже мой всемогущий папа осуществить не мог.
Я хотела красные сапоги.
Вот так хотела – умирала, хотя откуда эта мечта взялась – непонятно: никто не носил никаких красных сапог, по причине их полного отсутствия в природе.
Но хотеть не вредно, вот я и хотела.
И идем мы с масиком, значит, по Еревану (а там летом в сиесту город вымирал, и только мы с Павловым в сорокапятиградусную жару на открытом солнце по городу рассекаем).
И всё пустое: пустые кафешки, пустые магазины. Нету людей практически вообще.
Что меня толкнуло зайти в маленький магазинчик – до сих пор не понимаю. И ничего там толкового не было. И почему я вдруг спросила, нет ли у них сапог импортных – тоже не понимаю. Тем более, что у меня дома уже 2 новенькие пары – зимние и осенние – были, так что нужды особой я не имела. Так, баловства ради.
Но спросила.
Мужик-продавец нас взглядом оценил, пожал плечами и сказал: «Есть, но вам не понравятся».
И вынимает из-под прилавка 2 коробки – даже не спросив мой размер.
А там – пиздец, ребята.
Там – в каждой – красные сапоги. Алые, ровно те, о каких я мечтала. Лайковые, невесомые. Одни на очень высоком каблуке, и сами очень высокие, под колено, другие на каблучке пониже, и сами чуть покороче. И обе пары – мой размер.
Я практически зарыдала около них: мысль о том, что одни из них придется тут оставить, меня просто убивала.
Павлов был умный и добрый. Он сразу всё смекнул, мысль мою мгновенно понял, и задумался. Денег у нас было предостаточно, вопрос был в другом.
– Ну и как ты их таранить собралась?
А мы в Ереване отоварились, как цыгане на ярмарке. У нас уже пол-номера было в книгах и шмотках, которые мы там купили. И две огромные коробки – это был сильный перебор.
🔥
6
❤
3