Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Возинья и Месси.

Проснулась после бессонной футбольной ночи.
Впечатления те же. Уже не на волне эмоций (бедные мои соседи, как я орала в ночи, - но с балкона было слышно: я не одна ору!).
Мне ночью со всего мира звонили люди – и те, кто звонит каждый день, и те, которые не звонят годами, и все кричали – «Ты смотришь? Ты видела?».
Я смотрела, я видела.
Слушайте, я не скажу, что Аргентина провела хорошую игру.
Конечно, она играла «без божества, без вдохновенья», но ей зато судейка подсвистывал каждую секунду, закрывая глаза на очевидные фолы, останавливая игру в её пользу и не останавливая, когда надо было, не позволяя даже прикоснуться к Месси – свистел моментально, а в финале свистнул, не дав разыграть угловой.
Игра была без шуток валидольная, Антон Климов даже написал у себя в телеге, что спонсор Аргентины – валидол.
И вот, в результате, я подумала: всё-таки, в этом мире не всё держится на богатстве, власти, славе.
Вот опять, когда уже внутренне разводишь руками и говоришь себе «А что я могу поделать?», выходит на поле эта команда микроскопической страны, собранная из безнадежных аутсайдеров в профессии, и показывает всем, что мужество и огонь в сердце всё еще чего-то стоят в этом бессовестном мире.
Команда Кабо-Верде стала не просто «открытием ЧМ», как пишут в СМИ.
Она стала практически флагманом для каждого, у кого от бессилия опускаются руки.
Эти мужики вышли на поле под девизом: «Борись! А остальное в руце Божией!».
Вспоминаю этот матч, и слёзы наворачиваются.
P.S. А у Возиньи, Жосимара Диаса, в инсте уже почти 21 миллион подписчиков, потому что так думаю не я одна.

Как же я все эти 20 лет ненавижу Маттерацци!

Эфрос и его театр.

И им обоим это общее непонимание их было больно и обидно.
А Юрка Богатырев по жизни не хотел быть ВиктОром, он хотел быть Федей, но не мог.
И вот он дико злился на Михалкова: зачем тот не дал ему Обломова, а дал Штольца.
Павлов ему и говорит после спектакля:
– Юрасик, а что ты на Никиту-то злишься? Ты хотел бы быть Федей – вот, в сущности, Никита тебе Федю и выдал, правда, в онемеченном варианте. А Обломова – в лице ВиктОра – тебе дал сыграть Эфрос, так ты и на него обижаешься – почему не Протасова.
Богатырев задумался, и молчал всю дорогу до дома. А там они с Павловым нажрались, и Богатырев сказал, что у него натура такая – актерская, подлая: ему всегда чужая роль кажется слаще.
И вот тогда Павлов и говорит ему:
– Понимаешь, Юр, Эфрос – это ведь не Федя, это ВиктОр. Так что по-настоящему это ты – его протагонист.
И мы стали говорить о судьбе Эфроса, о его спектаклях, о том, почему он – как ВиктОр, и о том, почему в качестве альтер-эго на Бронной он себе выбрал именно Волкова...
Так до утра и проболтали, а потом в сотый раз все трое друг другу объяснились в любви и завалились спать – мы на кровати, а Богатырев на диване.
Потом нам надо было по делам, Богатыреву на Мосфильм, мы разбежались, потом на стрелу, и уже больше в тот день не встретились.
А когда мы утром после поезда вошли домой, в питерскую квартиру на Невском, Богатырев, еще не ложившийся, позвонил нам, попросил, чтоб я позвала Юру к телефону, и сказал Павлову:
– Ты был прав. Я теперь всегда буду играть ВиктОра, словно это – Эфрос...

Я не помню, кто сказал: «Мы, которые знали великих, не должны об этом забывать, несмотря на то, что на смену им пришли ДРУГИЕ».
В самом деле, когда знал и помнишь по-настоящему великих, даже само слово «великие» начинаешь тщательно беречь от тех, которые пришли и заняли их опустевшее место, думая, что так и надо.
Его убили. Его, конечно же, убили, хоть так поворачивай, хоть этак.
И убили не актеры-первачи, а тот «второй ряд», который и первым-то становится именно в эпоху смут, пользуясь этими смутами. И который даже представить себе не мог, что кого-то может физически убить обида. Куда им...
Не зря Виктор Розов назвал их чернью.
Звучит, наверное, жестковато, но я это и по сей день вижу так, а подстраиваться под кого-либо не собираюсь.
Несколько «шибко прогрессивных артистов-нонконформистов» расправились с великим режиссером Анатолием Эфросом.
Они ему не могли простить, что он пришел в их театр ставить спектакли.
Он не умел интриговать, он не умел защищаться.
Он умел только делать прекрасный театр и хотел его делать. Он думал, что пришёл им помочь. Но они думали иначе.
А против упырей он был бессилен.
Поэтому просто умер от инфаркта.
Один из прогрессивных потом понял, что натворил, дорого заплатил за содеянное, мучительно и долго раскаивался.
Остальные – нет.
Ничего, заслуживающего сколько-нибудь серьезного внимания, эти пламенные борцы не создали, про них будут помнить только это: что они убили Эфроса.
Я не могу представить себе его в современном театре…
Не могу себе представить его, заставляющего, к примеру, Отелло – НикНика Волкова – бегать с голой жопой по проходам за Яго. Да и не согласился бы НикНик.
Я не могу себе представить его, заставляющего Ромео и Джульетту возиться с мягкими игрушками, поливать друг друга водой или посыпать песком. Ему это просто не было нужно: всё, что он хотел сказать, – он умел говорить через людей на сцене, он не ставил спектакли для аутистов и про аутистов.
Чтобы разобраться с жестокостью и пороками мира, ему не надо было одевать Раневскую и Лопахина в будённовки. Ему для этого было вполне достаточно просто Аллы Демидовой и просто Высоцкого…
Мне кажется, что со смертью Эфроса как раз и началась глобальная эрозия той уникальной театральной культуры, которая сегодня разрушена уже до основания, практически.
И немногочисленные отдельные ее островки сегодня – это, увы, уже не основа. Это рудимент.
Рудимент великой театральной эпохи.
«Нету их – и всё разрешено!».
Я в день смерти Эфроса написала текст «Викт`Ор» (ударение на последнем слоге), потому что именно в образе Викт`ора Каренина всё время Эфроса себе и представляла – «с той самой минуты, как посмотрела во МХАТе его спектакль «Живой труп».
Напомню тут этот текст в день рождения Анатолия Васильевича.
***
ВИКТОР.
Смерть Анатолия Васильевича Эфроса, как и смерть Георгия Александровича Товстоногова, я буду оплакивать до конца своих дней.
Конечно же, мне остро не хватает и Петра Наумовича Фоменко, и других выдающихся театральных режиссеров, но только эти двое у меня твёрдо ассоциировались и равнялись слову «театр».
Я к Товстоногову ходила за чувствами, а к Эфросу – за мыслями.
У Эфроса на Бронной «главным по мыслям» был НикНик Волков, а в его мхатовских спектаклях – Калягин.
Но мне там значительно интереснее были Вертинская и Богатырев (в «Тартюфе» еще и Любшин).
Мы с Юрой сидели на «Живом трупе», и Павлов мне в антракте с такой горечью вдруг сказал:
– А ведь это чудовищная несправедливость, что поганца Федю с его цыганьём все любят, а дивного ВиктОра – нет. Типа, Федя – яркий, тонкая художественная натура, а ВиктОр – прямой, как палка. У Венгерова в фильме так и было, когда Федя был Баталов, а Каренин – Басилашвили. А тут – когда Каренина играет Юрасик, а Протасова – Калягин, всё же совершенно очевидно...
Для Павлова это было личное: он и сам был как ВиктОр: правильный, чистый, честный. Без этих подвывертов и завихрений протасовских. Протасовым в нашей семейке, скорее, была я. И Павлов понимал прекрасно, почему Федю все любят, а ВиктОра – не все. Потому что ВиктОру было труднее соответствовать.
И Эфрос был такой же, как ВиктОр.

Я уже не помню, чем я в тот день занималась, это был обычный январский день накануне Старого Нового года, который мы любили праздновать в Репино, и тогда были в Репино.
Обычный рабочий день.
С «Ленфильма» в тот вечер вместе с Юркой (кажется, даже, одной электричкой) приехала толпа народу, почему-то все были мрачные и нервные, и, вместо того, чтоб, как водится, быстренько собраться в баре, разбрелись, кто куда.
Мы, мамаши с детьми, выпустив своих отпрысков носиться по дому, сплетничали в холле, когда последними приехали Шумячеры, Маша с Лёней, и Лёня с порога вывалил это на всех: Эфрос умер! Инфаркт.
У нас в те годы об Эфросе говорили мало: не Москва.
Поначалу, когда он только что пришел на Таганку, обсуждали конечно, но без особой пылкости. Вот так, чтобы разделиться на группировки – «кто за, кто против – такого не было. А потом и вовсе интерес к происходящему на Таганке угас: своих, питерских дел и проблем хватало, а спектаклей, которые бы воодушевили ленинградское сообщество на новый виток обсуждений, не было.
Ну, разумеется, доходили слухи о травле, о чудовищных, хамских формах этой травли; ну, ахали, разумеется, в кулуарах...
Но как-то так...
И вдруг – умер. В 61 год. Я сегодня уже старше, чем он, и много кто из моего круга – тоже старше…
Его смерть была как обухом по голове.
Когда это известие мигом облетело весь дом, все моментально собрались в баре, и кто-то (вот честно, уже не помню кто, чуть ли не Витя Аристов, но утверждать не берусь) сказал фразу, которую не могу забыть всю жизнь: «Это был последний человек, который умер от унижения»...
Буквально за год до того мы потеряли Илью Авербаха, которому был 51 год, и про него как раз и говорили: заболел и умер, потому что не смог вынести унижений.
И вот – спустя ровно год – Эфрос.
По той же причине.
Мы тогда заспорили, как водится, про «Софью Власьевну», но споры эти быстро утихли, потому что в итоге всех размышлений и разговоров пришли к печальному выводу: Софья Власьевна в обоих случаях была решительно ни при чем.
«При чем» были совершенно конкретные люди. Коллеги. Товарищи, можно сказать. Имена их всем известны, пальцем тыкать в живых стариков (не раскаявшихся) и в раскаявшихся покойников не хочу...
Вообще, с Софьей-то Власьевной для очень многих жуть как выгодно получилось: они потом очень любили на Софью Власьевну сваливать все собственные подлости и грехи. На «кровавый режЫм». Выставляя себя чуть ли не борцами с этим режЫмом. Это было весьма удобно.
А желающих помнить правду, истинное положение вещей, становилось всё меньше. Потому что одно дело, бороться с режЫмом – на кухнях, в гримерках и в студийном кафе, а совсем другое – сказать приятелю (и уж, тем более, непосредственному начальнику): «ты – убивец и есть».
Вот, собственно, никто и не сказал – ни «убивцу» Ильи, ни «убивцам» Эфроса.
А сейчас и помнить уже стало практически некому.
Так всё по-тихому и прокатило.
Правда, с уходом Авербаха и Эфроса что-то такое невероятно важное погасло в жизни, в атмосфере, в окружающей среде, что так больше никогда и не восстановилось.
Я понимаю – что именно, просто не хочу формулировать... Вслух, по крайней мере. Потому что сегодня это может прозвучать достаточно пошло, потому что тогдашним смыслом эти слова уже не наполнятся.
И вот сегодня вспомнилось то чувство – ужасное, ужасное – нестерпимой подлой пустоты.
Знаете, есть люди, которых нельзя обижать.
Совсем.
Это не значит, что других можно – всех нехорошо.
Но одни с этим умеют справляться, и т.д., – а другим это ломает позвоночник. Они хрупкие.
Мой муж Юра был очень сильным и мужественным человеком.
Я, громобой, – жила всегда, спрятавшись от всех бурь за его спиной. Он умел справляться с любыми проблемами, умел решать нерешаемые задачи.
Он мог защитить от обид кого угодно – но не себя.
И умер от инфаркта, потому что все обиды носил в себе молча.
Все на Ленфильме знали, что от обиды умерли Илья Авербах, а потом Семен Аранович...
Ну, так бывает – такие вот люди.
И умные, взрослые, известные – тоже знали: ну, не всех можно обижать, понимаете?
НЕ ВСЕХ.