Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Иствуд. 96.

Меня стало поражать то, что это кино не устаревает с годами.
Я пересматривала и «Мосты», и «Непрощенного», и «Сквозь строй», и обалдела: эти старые фильмы, которые должны были показаться мне чем-то архаичным, музейным, – вместо этого стали выглядеть еще более монументально, а в чём-то – и более современно.
Как, собственно, выглядит сегодня в мировом кинематографе и сам Иствуд.
И всякий раз, когда он снимает фильм про власть как абсолютное зло, или про девчонку-боксера, или про дружбу старика и азиатского мальчишки, или про борьбу простого работяги с системой, уже удивляешься только одному: не мастерству и не таланту, этому всему уже было время и удивиться и привыкнуть, – удивляешься только тому, что он словно молодеет с годами.
Он, нарушивший самое главное правило режиссёрской судьбы и карьеры: «режиссёр должен уходить вовремя».
Это правило нарушали почти все, и почти все за это нарушение дорого поплатились – тайными и явными насмешками за спиной, когда вместо еще вчера звучавшего «гений», вдруг стало звучать «старый маразматик»!
С Иствудом этого не случилось – и это просто чудо.
Словно и время над ним не властно.
Словно и тут он сумел одержать победу. Хотя сегодня ему исполнилось 96, и он заканчивает новый фильм.
В общем, с днем рождения, великий человек!

Мир, который упивался «бунтарями без причины», обнаружил, что давно уже всеми осмеянный американский вестерн обрел новое дыхание, когда главный герой перестал спасать мир, а стал просто сопротивляться насилию миропорядка над собой.
В одиночку.
Другим его столь же «былинным» героем стал коп Грязный Гарри, для которого правила, удобные миру, тоже были не писаны.
Он делал свою работу как умел – то есть хорошо, а делать ее по правилам означало делать плохо. И этому персонажу тоже пришлось как нельзя более кстати и малоподвижное лицо, и пронзительный взгляд…
Иствуд всегда обладал – это сегодня совершенно очевидно – сверхчутьем на «свое» и «не свое». В его актерской биографии нет ни одного прокола, когда бы можно было вздохнуть и сказать: зря он взялся это играть!
А следом Иствуд, который уже и как режиссер снял достаточно полицейских боевиков и вестернов, делает фильм «Непрощенный», заставив замереть от изумления даже тех, кто был вполне лоялен к нему как к режиссеру.
62-летний режиссер и исполнитель центральной роли потряс всех именно уровнем режиссуры.
Уровнем, который в ту пору, в общем-то, уже начал становиться редкостью. Качеством работы с актерами и вниманием к деталям, образом мира и историческими фактурами, чувством стиля и ритма. И это все – на материале вестерна.
В точности так же, как когда-то Серджо Леоне создал нетленный шедевр мирового кинематографа «Однажды на Диком Западе».
В 1994 оду он был председателем жюри Каннского фестиваля. Мне тогда удалось взять у него интервью – с железным условием: никаких вопросов о конкурсе, никаких вопросов про фестиваль.
Я уж не знаю, как удалось Кириллу Разлогову договориться тогда об этом интервью, но он договорился. И не сам уселся в кадр расспрашивать сопредседателя жюри, а подарил это интервью мне.
О, мне было тогда о чем спросить Клинта Иствуда, но я совершенно не рассчитывала на развернутые ответы (хотя знала, что, в отличие от большинства коллег, Иствуд имеет за плечами университетское образование).
Я с ним тогда разговаривала, в основном, о «Непрощенном». И спросила, почему?
Он стал говорить о том, что ему всегда важно отношение людей к людям, а увлекательный сюжет – лишь способ заставить людей смотреть про то, что ему кажется важным. А в конце разговора я съехидничала-таки (не удержалась) насчет негра-ковбоя, спокойно входящего в салун.
Он был очень удивлён и спросил, откуда я могу про это знать.
Я ответила, что много читала и знаю американскую историю вполне прилично. Он засмеялся, и сказал «Американцы, слава Богу, историю знают плохо, а правила поведения – хорошо. Но я не ожидал, что меня «поймает на анахронизме» русская! Ну, да, вы правы – это анахронизм!».
И на этом мы, смеясь, расстались.
Он тогда поразил меня не просто острым, живым умом, но и яркой эмоциональностью, искренностью.
Я ждала закрытого такого дядьку из вестернов и полицейских боевиков, который на все вопросы будет отвечать «да» и «нет», а увидела ироничного, остроумного интеллектуала, который, при всем при том, не стеснялся быть сентиментальным, если речь шла о вещах, которые его волнуют.
На том фестивале было много потрясающих фильмов и людей. Вообще, это был очень богатый на события и встречи фестиваль.
Но именно Иствуд для меня был огромным открытием, потому что я прекрасно понимала, кто таков, скажем, Кшиштоф Кесьлёвский, или Жан-Луи Трентиньян.
А про Иствуда, как выяснилось, я не понимала почти ничего, потому что представить себе умного и тонкого интеллигента в нем было просто невозможно, да и «Мосты округа Мэдисон» тогда еще не были сняты.
Но я именно тогда почувствовала в нем нечто такое, что потом увидела (и узнала!) в том чудесном фильме про великую любовь…
Но когда этот нежнейший и прелестнейший фильм появился на экране, он меня уже не удивил. Восхитил, но не удивил.
Я уже к тому времени кое-что поняла про этого человека и художника.
Но с течением времени меня перестало поражать то, что Иствуд снимает исключительно хорошее, мощное, – и, что просто чудо по нынешним временам – высокопрофессиональное, классическое кино.

ИСТВУД.
96.

Режиссеру и актеру Клинту Иствуду исполнилось 96 лет.
Пятикратный обладатель Оскара прошел долгий путь, и слава пришла к нему не сразу. Признания как актер он добился после 30 лет, а снимать кино начал после 40.
Он и сам считает, что «всё лучшее в его жизни случилось после сорока».
Удивительно, но с годами его картины становились только лучше.
Последний фильм Иствуда-режиссёра – «Присяжный № 2», – вышел в 2024 году. И это фильм, в котором вполне отчетлива видна и «режиссерская мускулатура», и ясный скептический ум, и та, немного старомодная мужская сентиментальность, какой всегда отличались фильмы Иствуда-режиссера.
Этот фильм, как ранее объявлял сам Иствуд, должен был стать завершением его режиссерской карьеры.
А сейчас уже близка к завершению его новая работа – не режиссерская, на сей раз, а продюсерская: ремейк его собственного фильма 1977 года «Сквозь строй» (The Gauntlet).

«...Этот парень не так чтобы сильно подходил мне, и не его, разумеется, я видел в главной роли своего фильма. Но у него было два неоспоримых преимущества перед Генри Фондой или Чарльзом Бронсоном: он согласился сниматься за сущие гроши у режиссера, которого никто не считал режиссером...»
Так ответил мне в 1988 году Серджо Леоне на мои восторженные стоны про то, что ему удалось открыть для кино великого актера.
Леоне приехал в Ленинград на выбор натуры фильма «900 дней», хотел разговаривать только об этом, и разговоры про Клинта Иствуда его мало вдохновляли.
К тому моменту пути их уже разошлись, а к режиссуре Иствуда он относился с нескрываемой иронией, а, возможно, и с ревностью.
Впрочем, и Иствуд на тот момент как режиссер не блистал: единственной значимой его режиссерской работой была «Птица» – с треском провалившийся в прокате байопик про Чарли Паркера, хотя 14 вестернов и боевиков, снятых Иствудом как режиссером, устойчиво приносили прибыть в прокате. Но со своим учителем он в ту пору и в самом деле тягаться не мог.
Словом, разговора об Иствуде у меня с Леоне тогда не получилось, а через год после этой нашей встречи Серджо Леоне умер.
Но говорить о себе Иствуд заставляет все равно – всех, с кем так или иначе соприкасается.
Актеров – потому что сам актер, суровый и требовательный партнер и столь же суровый и требовательный режиссер.
Зрителей – потому что за этими молчаливыми, постепенно стареющими лицами его героев все четче и спокойнее вырисовывается внутренний поиск истины и внутренняя приверженность справедливости.
Он пришел в кинематограф совершенно некстати.
Тогда, когда там еще царили великие актеры предыдущей эпохи и уже успели воцариться его сверстники – ясноглазые, с лучезарными улыбками, или мрачные, с насупленным взором. Для этого высоченного парня места в Большом Голливуде не было. Пробиваться пришлось через грошовые сериалы, шестым ковбоем слева.
Но он был не тем парнем, которого можно держать в тени, и когда стало очевидно, что зритель его – вот именно его, этого высоченного, с копной непокорных рыжеватых волос и кривоватой ухмылкой — хочет видеть на экране, он стал получать главные роли. И сделался уже даже известным – в узких кругах.
Сериал «Сыромятная плеть» стал для него счастливым. Его там как раз и увидел Серджо Леоне, которому не по карману были Фонда или Бронсон.
Так ведь и сам Леоне был в ту пору «никто и звать никак».
Что значили тогда для Иствуда съемки в спагетти-вестернах? Что это будет кино.
Которое покажут не по телевизору, а на большом экране.
Что ему не будут кричать из-за кадра «Так, шаг вперед. Теперь назад. Сел. Встал. Сплюнул. Снято».
Это давало возможность играть. Как уже играли в ту пору Марлон Брандо, или Пол Ньюмен, или Ричард Бёртон, или Роберт Редфорд.
Только по-своему.
Его Человек без имени (или Блондинчик) был человеком действия. Он ворвался на экраны в долларовой трилогии с тем самым привычным для Иствуда экранным немногословием, которого так не хватало в актерской палитре эпохи. Болтать – это было не для него. Сдаваться – было не для него. Покоряться судьбе – было не для него.

С этого же дня начинается первая седмица по Пятидесятнице; она именуется «сплошной», потому что пост в среду и пятницу отменяется. А с понедельника второй седмицы начинается Петров пост.
Явление Трех Странников патриарху Аврааму у дуба Мамрийского (близ Хеврона), изображаемых обычно в виде ангелов, понимается христианскими богословами как прикровенное явление в ветхозаветном мире Святой Троицы. Этот знаменательный эпизод библейской истории, имевший место почти четыре тысячелетия тому назад, породил замечательный иконографический тип «Троицы ветхозаветной», вершиной которого стала икона «Троица» кисти преподобного Андрея Рублева.

Дух Божий, излившийся в мир, просветит разум каждого, желающего стать «гражданином» Его Царства. Для этого нужно лишь покаяться и принять крещение «во имя Иисуса Христа», получив при этом «дар Святого Духа» (2:38).
Это Мессианское Царство, смысл которого стал понятен самим апостолам лишь в эти минуты, отныне пребывает в мире в образе Церкви Христовой.
Само же слово «Церковь» (по гречески – Экклесиа) означает «Собрание», а чудо понимания апостольской проповеди является знамением ее вселенского призвания, так как слушатели происходят из всей Вселенной (Ойкумены, или Экумены), как называли тогда Римскую империю. Трагическое разделение народов, происшедшее некогда у Вавилонской башни, приходит к концу: Бог «всех призвал к единству», – как поется в кондаке праздника. Прочтем его еще раз (слова в квадратных скобках даны для пояснения).
«Когда сошел Всевышний и смешал языки
[в Вавилонском столпотворении],
то этим Он разделил народы.
Когда же Он раздал огненные языки [в день Пятидесятницы],
то всех призвал к единству;
и мы единогласно славим Всесвятого Духа».
«Когда люди солидарны в дерзновенном зле, они теряют дар коммуникации, дар взаимного понимания. Но этот дар восстанавливается ради истины. Языки символического, духовного огня над головами апостолов означают, что языковые и этнические барьеры прорваны: Истина идет к человеку не как к "эллину", "иудею" или "скифу", но именно как к человеку» (Рашковский Е. «С высоты Востока...», с. 60).
Сила проповеди апостола Петра была ни с чем не сравнима: около трех тысяч человек приняли крещение в день Пятидесятницы. Так родилась Новозаветная Церковь.
Что же произошло с учениками Христа? Историки не могут дать на это ответа.
Бесспорным является лишь то, что в этот день они наконец стали истинными апостолами («посланниками»). В страхе бежавшие из Гефсимании, а в день Вознесения надеявшиеся на воссоздание земного Израильского царства, они обращаются теперь ко всему миру. Мир будет преследовать их, сажать в тюрьмы, бросать на арены Колизея в лапы диких зверей, – но окажется бессилен перед таинственным Даром, полученным в Пятидесятницу. Пройдет три века, и горделивые римские императоры, именовавшиеся «спасителями отечества» и причислявшиеся Сенатом к «сонму богов», признают себя скромными подданными Царства Галилейского Учителя.
Почти две тысячи лет тому назад, в день еврейской Пятидесятницы, мир воспринял тайну Триединого Бога: Ветхий Завет знал Единого Бога, положившего основание Ветхозаветной Церкви; Сын, воплотившись на земле, создал Церковь Нового Завета; Дух Святой открыл ее историческое время и действует в ней «до скончания века». Поэтому праздник ее рождения именуется Днем Святой Троицы.
Богословское учение о взаимоотношении Лиц Святой Троицы было окончательно сформулировано еще в IV веке, в период ожесточенных тринитарных споров, вызванных лжеучением Ария Александрийского, и закреплено в Никео-Цареградском Символе веры. Но далеко не всем известно, что первые храмы во имя Святой Троицы появились в христианском мире гораздо позднее, не ранее XII в., причем, сначала на Западе (этот вопрос требует специальных изысканий). Вскоре, в 1335г., скромный инок Сергий построил первую на Руси деревянную Троицкую церковь посреди глухого Радонежского бора, ставшую основой будущей Троице-Сергиевой Лавры, – центра духовной жизни России.
Празднику Пятидесятницы предшествует Троицкая родительская суббота – день поминовения усопших.
В самый день праздника, после Литургии, совершается Вечерня, на которой читаются три молитвы, обращенные к Триединому Богу. В это время, впервые после Пасхи, все становятся на колени.
Ко Дню Троицы храмы и дома у нас украшаются деревьями, травой и цветами. Обычай связан с историческим воспоминанием обрядов ветхозаветной Пятидесятницы, – принесением Богу зеленеющих начатков жатвы, а также с русской народной традицией проводов весны и встречи лета.
Первый понедельник после Пятидесятницы именуется Днем Святого Духа (Духов День). Он является как бы продолжением праздника Святой Троицы и посвящен особому чествованию Ее Третьего Лица.