Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Заметила одну вещь.
Важную, как мне кажется.
Всё, чем постоянно завалены все новостные ленты – в фб, в телеге, в ВК – это непрерывные констатации сиюминутно происходящего.
То есть, интернет даёт нам иллюзию присутствия повсюду – в Париже, в СПб, в США, в Албании, на БВ, на ЛБС, еще где-то – и всё, практически, в режиме реального времени.
И вот эту вот кашу может видеть и человек, находящийся в самом Париже, и в Москве, и в любом медвежьем углу. И считает это информацией. Хотя, этот поток информации не приближает к пониманию, а наоборот, размывает его.
Вообще, информация – это «иголка в стоге сена». Вроде бы даже и не спрятанная, вроде даже, на поверхности лежащая, но невидимая, скрытая от глаз.
Потому что все мы можем только гадать, что именно всё это означает. В целом. В принципе.
Что это означает в частности для каждого – мы тоже можем только предполагать, и наши предположения будут верны в самом ничтожном формате: какие будут цены на то или на сё, – и только.
Мы, к примеру, даже не можем знать, каков уровень гипотетической безопасности нашей текущей жизни, и, как правило, видим возможность этой безопасности или причины имеющейся опасности совсем не там, где они находятся.
В реальной жизни настолько глубоко запрятаны причинно-следственные связи, что каждого из нас этим потоком разнородной информации умело и манипулятивно подталкивают к совершенно неправильным выводам (обыкновенно, удобным и желательным нам самим). Это примерно то, что постоянно делает ИИ, «подыгрывая» каждому спрашивающему.
И реальную картину видят не те, кто обладает всей полнотой информации (политики, допустим). Не случайно, их действия в современном мире нередко приводят совсем не к запланированным результатам – вот вам и полнота информации.
Сегодня почти исчезло умение держать дистанцию и задавать правильные вопросы: не «что случилось?», а «почему, кому это выгодно, что из этого реально следует?».
Этому навыку почти не учат, а в бесконечном скролле он вообще быстро стирается: мозг цепляется за то, что эмоционально бьёт сильнее, или за то, что элементарно удобнее и более соответствует уже имеющейся картине мира.
Ближе всех к реальности подбираются толковые философы (а их сегодня крайне, просто ничтожно мало), потому что они не бесконечным потоком информации владеют, а инструментарием, позволяющим «складывать картинку» не по принципу пазла, чтобы все краешки аккуратно сошлись, – а по принципу общего моделирования интересов и возможностей.
Эта картинка может быть подкреплена потоком информации, а может быть, и напротив – поток информации активно сопротивляется выстраиванию этой картинки.
И главное тут, – не дать подавить себя и своё мышление этому потоку. Не поддаться ни его льстивой версии, ни версии, грозящей тебя уничтожить.
И вот этого умения противостоять потоку я сегодня почти не вижу вокруг себя.
«Почти» – потому что немного, всё же, вижу.
Но совсем, совсем немного.
И да, чтобы не возникли лишние вопросы: я сама себя к этим, из кого состоит моё «почти» – не отношу.

Очень люблю это фото...
Париж, жаркий октябрь 2011, последний день, завтра улетать домой.
Мы опаздываем, нас ждут.
Павлов вдруг затеял сделать фото через зеркало, а он упёртый, и не трогался с места, пока не сделал.
Я недоумеваю, почему фото нельзя было сделать, когда мы никуда не спешим.
Павлов:
- А в друг мы в последний раз в Париже? Хочу запечатлеть!
Как в воду глядел...

По случаю Фомина дня:
«Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных.
И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть.
Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной».
Достоевский.
(Письма. XXVIII/1. С. 176)

Я такую хренотень могу километрами писать. Он проанализировал последние постов 5-7, мудак этот ленивый. И еще денег за это просит! Результаты анализа канала от @ScratchAuthorEgoBot

🎯 Канал: @contrejour_IrinaPavlova

💼 Профессиональный анализ:

Автор канала — профессиональный советский и российский киновед, редактор, критик и журналист старой ленинградской школы (с опытом работы на «Ленфильме», в толстых журналах и главных газетах). Ее профессиональный аппарат сформирован классическим советским искусствоведением: это абсолютный примат драматургии, актерской психофизики, смысловой многослойности и строгого следования законам нарратива. Любую экранную или литературную ткань она препарирует как редактор: безжалостно фиксирует невыстрелившие ружья, логические дыры в мотивации персонажей и непрописанные драфты (как в разборе «Репродукции» или сериала по Стругацким).

Ее отношение к профессии строится на культе мастерства, школы и ремесла. Для нее не существует «своего видения», если за ним нет базовой грамотности. Она глубоко презирает современный корпоративный новояз («таргетированный», «кейс», «нарратив») и клиповое мышление, искренне считая, что упрощение формы — это признак профессиональной деградации. Авторитетом для нее являются не должности, а калибр личности и масштаб художественного дара: от Неи Зоркой и Марлена Хуциева до Ролана Быкова. При этом к иерархиям и административному давлению она относится с демонстративной фрондой, восхищаясь фигурами, способными открыто отказаться от званий и компромиссов.

В коммуникации автор напориста, полемична и категорична. Она пишет размашисто, уверенным публицистическим слогом, мастерски владеет профессиональной байкой и портретным очерком. Однако в работе с ней неизбежно возникнет тяжелое трение: она абсолютно глуха к компромиссам современного медиарынка и кинопроизводства, отказывается принимать любые изменения профессионального контекста за последние тридцать лет и склонна мгновенно клеймить графоманией всё, что не укладывается в ее канон.

Операционный итог: бескомпромиссный редактор классической школы с филигранной оптикой к драматургии и актерской органике, органически неспособный принять законы современной индустрии.

Попробовала прибегнуть к помощи ИИ для технической работы.
Дала список имен и попросила подставить к каждому имени календарную дату рождения - в прямой календарной очередности.
То есть сформатировать список: "1 января - Иванов, 2 января - Петров, 3 января - Сидоров и так далее.
Рядом с половиной этих имён стояли даты, ко второй половине попросила дату найти самостоятельно и поставить.
Казалось бы, ничего сложного, правда? Я тоже это могу, но думала, что с ИИ будет быстрее.
Ну, вот, я бьюсь с ИИ уже с утра. Он ко всем именам без даты подставляет дату произвольно. Когда я ловлю его, извиняется, клянется "что так было в источнике", исправляет, но выдавая мне "исправленную" версию, всё равно оставляет неправильную дату, а потом снова извиняется.
И вот таких фальсифицированных дат он мне выдал ровно 50%, а в конце начал еще и исправлять на неправильные те даты, которые у меня уже были выставлены, причём, уверяя меня, что "справился с двумя надежными источниками".
Так что я послала его с его помощью, и выдыхаю: меня ИИ точно еще не скоро заменит.

telemetr.me/RVvoenkor/125280

Если меня сейчас спросить, жалко ли мне Париж, Бордо, Лимож, Ниццу – я сразу скажу: жалко просто до слёз.
И ничего, что они теперь не пускают меня, чтобы я ходила по Лувру или по Фонтенбло, чтобы я любовалась туманом на набережной Гаронны…
Главное, чтоб они были – в воспоминаниях или в мечтах.
Я горевала по сгоревшему Нотр-Дам до сердечной боли, пока правительство Франции придумывало – и придумало – как бы посильнее испохабить его при реставрации после пожара, и теперь не мои – французские дети – уже никогда больше не увидят того Собора Парижской Богоматери, который видела я.
А теперь спросите меня, жалко ли мне Францию – и я отвечу: нет!
Не потому что я такая «жестоковыйная», и не потому что я плохо отношусь к Франции – стране, где я прежде бывала часто и подолгу, и которую нежно любила.
А потому что я уже давно задавала всем своим знакомым французам вопрос: «А вот эти магрибские ребята – в Марселе и Париже – они чем занимаются? Ну, я же помню еще тех французов алжирского происхождения, которые появились где-то в 60-е, и которых я уже застала почтенными господами, и дети которых были в самом деле настоящими французами, – мастерами своего дела, патриотами Франции и уважаемыми гражданами. Так почему же дети новых мигрантов не таковы? Да и сами эти мигранты – почему со временем не становятся «почтенными господами»?
Мне ответили: «Потому что они имеют возможность жить, не работая!».
Я опять удивилась: «Они все настолько богаты?!».
«Нет, – ответили мне. – Просто мы за них платим!».
И никто, ни один человек не мог мне дать ответа: зачем и почему это делается.
И вот, люди, которые поколениями могут жить, не работая, потому что за это кто-то платит, – никогда не полюбят Францию.
Она им не родина, она им – кормушка. Они в неё не вкладывались несколькими поколениями, как коренные французы. Зато у них вечный вопрос: «А почему у них есть – а у меня нету?!». И не вздумайте им сказать, что для этого надо работать.
Они вас треснут палкой по башке, и им за это ничего не будет.
И поэтому мне не жаль страну, которая милостива к иждивенцам, и крайне немилостива к собственным труженикам.
За это и огребает.
Я вчера спросила: «А где были французы? Почему они не выстроились живой цепью вокруг Лувра?».
Я уверена – что случись такое в Питере – вокруг Эрмитажа такая цепь стояла бы с первого дня погромов, да я и сама бы в неё встала.
Но французы знают, что им, в случае чего, за эту вот защиту национального достояния и национального символа крупно не поздоровится.
И они не идут.
Сорри.