Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
Полней, полней! и, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте...
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей.
Пируйте же, пока еще мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему...
Кому <ж> из нас под старость день лицея
Торжествовать придется одному?
Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой...
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведет,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.

19 ОКТЯБРЯ
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.
Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют...
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?
Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашел привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!
Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой...
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.
И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе — фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришел, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.
Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты...
Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.
Пора и мне... пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!
И первую полней, друзья, полней!

Тихая ночь на Адриатике.

Литликбез.
«...Дух разрушения был во всем, пропитывал смертельным ядом и грандиозные биржевые махинации знаменитого Сашки Сакельмана, и мрачную злобу рабочего на сталелитейном заводе, и вывихнутые мечты модной поэтессы, сидящей в пятом часу утра в артистическом подвале «Красные бубенцы», – и даже те, кому нужно было бороться с этим разрушением, сами того не понимая, делали все, чтобы усилить его и обострить.
То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
Девушки скрывали свою невинность, супруги – верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения – признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия.
Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными.
Вдыхать запах могилы и чувствовать, как рядом вздрагивает, разгоряченное дьявольским любопытством, тело женщины, – вот в чем был пафос поэзии этих последних лет: смерть и сладострастие.
Таков был Петербург в 1914 году.
Замученный бессонными ночами, оглушающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрывающими и бессильно-чувственными звуками танго – предсмертного гимна, – он жил словно в ожидании рокового и страшного дня. И тому были предвозвестники – новое и непонятное лезло изо всех щелей.
«…Мы ничего не хотим помнить. Мы говорим: довольно, повернитесь к прошлому задом! Кто там у меня за спиной? Венера Милосская? А что – ее можно кушать? Или она способствует ращению волос? Я не понимаю, для чего мне нужна эта каменная туша? Но искусство, искусство, брр! Вам все еще нравится щекотать себя этим понятием? Глядите по сторонам, вперед, под ноги. У вас на ногах американские башмаки! Да здравствуют американские башмаки! Вот искусство: красный автомобиль, гуттаперчевая шина, пуд бензину и сто верст в час. Это возбуждает меня пожирать пространство. Вот искусство: афиша в шестнадцать аршин, и на ней некий шикарный молодой человек в сияющем, как солнце, цилиндре. Это – портной, художник, гений сегодняшнего дня! Я хочу пожирать жизнь, а вы меня потчуете сахарной водицей для страдающих половым бессилием…»
...Общество «Философские вечера» в эту зиму выдерживало сильный натиск со стороны мало кому известных, но зубастых молодых людей. Они нападали на маститых писателей и почтенных философов с такой яростью и говорили такие дерзкие и соблазнительные вещи, что старый особняк на Фонтанке, где помещалось общество, по субботам, в дни открытых заседаний, бывал переполнен.
Так было и сегодня...».
Алексей Толстой
«Хождение по мукам».

Когда-то мы, советские люди, лучше всех разбирались в классической и современной мировой литературе.
Даже не спорьте.
Я знала современную японскую и латиноамериканскую литературу так, что когда я в 1994-м, во время своих лекций в США произносила имена каких-то авторов и какие-то названия, мои студенты – будущие искусствоведы и литературоведы – впадали в долговременный ступор и спрашивали, читаю ли я на испанском, португальском или японском.
И тогда я им объясняла, что у нас в СССР существовала лучшая в мире школа литературного перевода. Что поэзию у нас на русский переводили лучшие поэты, а прозу переводили иной раз так, что русский перевод оказывался гораздо лучше и талантливей первоисточника. И сразу приводила им в пример Курта Воннегута, которого они сами считали третьестепенным писателем, сквозь которого продраться невозможно, а наша Рита Райт-Ковалёва в глазах читающей России сделала его гением всех времен и народов.
А они меня спрашивали: зачем вам это было нужно?
И вот тут я терялась и не знала, что им на это ответить.
Потому что нам ведь переводили не только нобелиатов.
Переводили и совсем молодых авторов, которые потом становились суперзвёздами, а мы их уже знали, потому что первыми в них будущих суперзвёзд угадывали русские переводчики.
Я уж не говорю о том, что классиков литературы народов СССР тоже переводили лучшие, и тоже гораздо лучше первоисточника, что уж тут греха таить.
Но на вопрос «зачем вам это нужно?» ответа не знала.
Вот зачем-то «кровавому советскому режиму» было нужно, чтоб мы имели широкое и всестороннее образование, чтоб мы были в курсе мирового литературного процесса.
Я вспоминаю всегда переводчика Бузыкина из фильма «Осенний марафон», с его мечтой «перевести Скофилда». Мечтой, понимаете? Но Бузыкин был давно.
А сегодня взяла в руки почитать современный перевод любимого латиноамериканского писателя. Просто, захотела почитать, – а в старом советском переводе его не оцифровали, оцифровали в новом.
И я не смогла это читать.
Кабы я не читала его шедевральные переводы – я бы решила, что автор – косноязычный кретин.
Остроумие вообще улетучилось как класс!
Афоризмы у Марка Твена и Сельмы Лагерлёф, над которыми ржали мы сами и наши дети – куда-то исчезли в новых переводах Тома Сойера и Нильса, которые я пыталась читать детям. Сегодня и «Том Сойер», и «Путешествие Нильса» в современном переводе – прескучнейшие, нудные и тупо дидактические книжки.
И как же мне жаль утраты этой нашей великой переводческой школы, убитой в эпоху, когда стране перестали быть нужны умные и широко образованные люди.
Мне понятно для чего это нужно было
Просто, они давно уже решили поменять мир. А мир меняется только отменой культуры и уничтожением канонов красоты. Заменой их на уродство.
Уровень культуры, образования, общения, поведения, воспитания должен быть, и это даже обсуждаться не должно. И когда-то культурой людей поднимали и возвышали, их делали лучше при помощи культуры.
А теперь властителям всего мира нужно тупое необразованное общество, непрофессиональное во всех областях деятельности, поколение брошенное, без ценностей и воспитания, без рамок и без уровня культуры. То есть, такое, которым легко манипулировать.
Им говорят «Беги, бей, жги!» – Они бегут, жгут, бьют. Они так веселятся. Им ничего не жаль.
Вчера вот, выгнали пресс-атташе Трампа, красивую блондинку, которая и 5 дней не проработала – оказалась профнепригодна.
Я не спрашиваю, почему выгнали – там всё очевидно. Я спрашиваю: как приняли? Кто её принял и какую ответственность понёс за это?
На самом деле, мы не занимается молодежью давно – только имитируем свой к ней интерес. И ничему ее не учим уже 30 лет. И она, молодёжь, уже совершенно убеждена, что образование, культура, профессионализм – это всё «стариковские предрассудки».
Но мало этого, они еще стараются «раскультуривать» тех, кто что-то помнит и хранит.
И у них тоже получается, к сожалению.

Не смогу принять участие в вечере памяти Иры Шевчук.
Меня в этот день еще не будет в Москве.
Вечер будет проходить во ВГИКе.
Не смогу принять участие в вечере памяти Леонида Куравлёва - по той же причине.
Где будет проходить вечер - не знаю.
Знаю только одно: всем, кто проводит эти вечера, и всем, кто придёт на них, сегодня страшно, мучительно не хватает Дома Кино.
И не только "по техническим причинам"...
😞

День памяти Преподобного Андрея Рублева.