Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

P.S. Понимаю, что уровень философии доморощенный, что лапидаризирован весьма и весьма, Но не надо меня на этом «ловить»: просто сам этот сюжет и эта логическая цепочка показались важными и заслуживающими обдумывания, и захотелось хотя бы для себя зафиксировать этот взгляд, чтобы потом не забылся...

Я с ним дальше спорить поостереглась, но в глубине души я всё равно стояла на своём: «По большому счету – предательница, если судить её той же мерой, какой мы судим Марка и его окружение. Но мы почему-то для неё делаем скидки, а для них – нет».
Тот разговор стал для меня серьезным жизненным уроком: люди не всегда готовы принимать и обсуждать то, что ты думаешь на самом деле, а не то, что «принято и положено думать/говорить».
И то, что ты думаешь на самом деле, можно высказывать с очень большой оглядкой, и в крайне ограниченной аудитории.
Просто очень-очень ограниченной.
В той, где готовы честно дискутировать по любому вопросу, без выбора «тут читаем – а тут рыбу заворачиваем».
Но по прошествии многих лет, я обнаружила, что правильная (в самом деле – правильная!) мораль далеко не всегда учитывает огромное количество простых житейских обстоятельств и сложных психологических нюансов.
Что «правильное» – это, в общем, сугубо и строго для святых, а среди ныне живущих их – ничтожно малое число, фактически, уровень статпогрешности.
И если прилагать к каждому строгие рамки «правильного», то неправильными окажутся все.
Я могла бы тут привести миллион примеров, когда человек, оказываясь перед выбором, выбирает «неправильное» с точки зрения строгой морали, потому что в его сущностной человеческой природе заложено совершенно другое, прямо противоположное.
Наверное, именно потому с таким восторгом и, одновременно, с раздражением, человечество фиксировало в своих мифах и легендах поступки жертвенные, твёрдую и окончательную принципиальность, не ведающую полутонов, неукоснительное следование «правильным нормам».
Но любило, на самом деле, оно всегда именно «неправильных» и «неправильное».
А у русских в этом смысле мораль издревле не расходилась с общепринятой практикой.
И любые отступления от морали – а они были, конечно, и их было много – «социально не одобрялись». Не одобрялись ни у царей, ни у псарей.
Тут ведь дело не в крови, а в этом вот ощущении своей «краеугольности».
Позиция «без меня – народ неполный»!
Для мира – каждый индивидуально ценен, независимо – кто и откуда, и кем себя считает.
А для русского – только пока он – часть этого вот целого. Этой своей общности.
Мы ведь уже три с половиной столетия стараемся «походить на всё человечество».
Казалось бы – давно уже можно было бы справиться с задачей.
Ан нет.
На публику – вроде, хотим, и даже стараемся.
А внутри – уперлись – и не сдвинуть.
И не мы выбрали сами для себя эту черно-белую конструкцию; у каждого народа есть общий крест, помимо личного – у каждого из нас.
Наш общий – такой. Мы иногда играем в игру «оттенки» и вполне успешно, и даже заигрываемся … Но в какой-то момент опять оказываемся в ч/б, как сейчас…
Это – вопрос «культурного кода». И, вот эти культурные коды, то, что мы называем «ментальностью» – они либо каким-то странным образом прорастают в человеке, либо нет. Мне вообще непонятен механизм возникновения «русскости» в человеке, и я про него думаю, но знаю множество людей, которые по крови были – хрен знает что намешано, а по этой вот ментальной природе – русее не бывает.
Да что далеко ходить – наше всё, наш Сан Сергеич дорогой – он был, строго говоря, по крови – квартерон с хорошей такой шведско-немецкой примесью. А по смыслу – идеальный русский, который на словах мог публично плести что угодно и сколь угодно модное в его круге, а в поступках и художественном наследии (которое нутряную природу отражает куда лучше писем и личных публичных высказываний) – был вот этим самым наимахровым «чёрно-белым русаком», и хоть тресни.
И с Достоевским – ровно то же. И вот все эти полу- и многокровки – попробуй им скажи, что они не русские – зубами загрызут!
У нас потрясающий народ. Талантливый, открытый и доверчивый.
Абсолютно лишённый коварства и совершенно не приемлющий обмана.
То есть, он будет верить не только, пока хочет, но и до тех пор, пока может.
Но нельзя переходить с ним черту. Потому что у него однажды станет темно в глазах и он пойдёт крушить.
И тогда – только берегись.
И дурак тот, кто этого не боится.

Как всегда: стОит только задать вопрос – как моментально получаю и ответ. Даже если не просила.
Ирина Павлова
30 июнь 2024 г. ·
 
Долго разговаривали по телефону с близким другом на отвлеченные темы.
В частности, про русское и русских.
Ну, например, о том, что народ – яркий, своеобразный и талантливый, но удивительно сегментированный и непассионарный.
Я сказала: не понимаю, как так получается, но русские – в своём исконном состоянии, «не испорченном» (подчеркиваю – кавычки) западным влиянием – вообще не похожи ни на кого.
То есть, если у всего человечества (цивилизованного, так скажем) в последние лет двести важнейшими ценностями оказываются инициативность и терпимость (т.е. принятие инакого, но слово «толерантность» мне не нравится), то у русских – терпение и традиционность (т.е. именно не-принятие инакого, не-принятие дефиниций и девиаций).
И если инициативность и терпимость – это то, что способствует и прямо предполагает движение вперед, то терпение и приверженность традиции предполагают и фактически прямо манифестируют фиксацию и стагнацию.
Друг ответил:
«Потому что человечество «цветное», а русские – «черно-белые». Человечество всегда склонно и готово рассматривать (и принимать!) массу привходящих и привнесенных элементов, а у русских всегда только два варианта: хорошо-плохо, друг-враг, правда-ложь».
Я стала в голове эту его мысль крутить, и получилось, что, по его логике, человечество ценит, в целом, неограниченное многообразие мира, нюансы и «хорошую темперированность», но увлекаясь ими уже до бесконечности, до полного забвения сути исходного предмета.
А у русских в этом смысле как бы другая, прямо противоположная историческая задача – неосознанная и не осознаваемая, но существующая на уровне интуиции и менталитета: удерживать этот самый «исходный предмет», не давать ему стереться и раствориться в нюансах.
То есть, условно говоря, человечеству важны оперение, форма клюва, связь с кормовой базой и т.д. – и за всем этим нередко забывается исходное: то, что описываемое существо – птица.
А русские, как раз, могут вообще проигнорировать разницу между попугаем и воробьем, для них важнее базовая суть: оба – птицы.
И принципиальность отличия «всего человечества» и «русских» – именно в этом.
В конце концов, и христианство – пока него не стали «оглаживать и прилаживать к современности» – тоже было «черно-белое». Тоже не признавало полутонов, и было строго императивно: правда-ложь, праведность-грешность, вера-неверие.
Поэтому столько взаимонепонимания, даже антагонизма – причем, исторического.
И нет осознания того, что совершенно необходимы обе «конструкции» и обе «концепции» – и поступательная, и удерживающая.
В сущности, как в организме: есть две базовые вещи – мозг и сердце – часто конфликтующие между собой, почти всегда требующие противоположного, но без каждой из которых само существование организма невозможно, и никакие паллиативы тут не действуют.
И вот – тоже напрямую связанное с размышлениями про «русскость».
Когда-то давно на меня очень рассердился Исаак Израилевич Шнейдерман, один из моих любимых учителей.
Я была совсем юная максималистка, совершенно «черно-белая»: хорошо-плохо, правда-ложь. И никаких гвоздей.
Мы разговаривали с ним про фильм «Летят журавли».
Я сказала: «Но, вот, как ни крути – а всё-таки, Вероника плохо поступила. Ну, фактически она – изменница и предательница. Я всё понимаю – про психологию, про то-про сё. Но по большому счету – так, а не иначе! И вообще: может быть, именно из-за этого и Борис погиб!».
Шнейдерман глянул на меня сурово и сказал: «Ира, тогда нам с вами вообще не надо про этот фильм разговаривать, вы в нем ничего не поняли!».
Разговор, тем не менее, продлился, и мы потом обсудили все тонкости и нюансы поступков и поведения героев, и выяснилось, что я всё в фильме правильно поняла, и Шнейдерман сменил гнев на милость, посчитав, что я сперва просто брякнула глупость, с кем не бывает.

ЧМ.

Сборная Марокко вышибла из Чемпионата некогда легендарную оранжевую сборную (Нидерланды).
Сборная Парагвая выбила из ЧМ некогда легендарную сборную Германии.
Можете меня сейчас закидывать помидорами (не боюсь я!), но всё равно скажу: для куража и тонуса футболу Старой Европы явно не хватает участия сборной России.
Не потому, что наша сборная шибко хороша. А потому, что хотя бы в предвариловке наши умеют вдруг – хоть раз – вызвериться, и сделать невозможное. И подействовать на всех как холодный душ.
Вот этого «холодного душа» им всем ныне остро не хватает. Не скажу, что команды Латинской Америки и Африки оказываются более мотивированными (вспомним бесславный Уругвай), но они европейцев не боятся.
А им нужно, чтобы их боялись.

Про искусство и не только.

Несколько лет тому назад я сидела, писала статью к юбилею одного очень хорошего режиссера.
Ну, ясное дело, поглядывала в интернете даты – когда он сделал то да сё.
И, натурально, вместе со справочными материалами, интернет мне выкидывал и какие-то другие ссылки, например, его старые интервью. Мне было интересно – а он был очень интересный человек – я их и прочитывала.
И вдруг меня пронзила – буквально пронзила, как кинжал – одна его реплика.
Вот, так бывает, что одна чужая фраза как-то сразу прочищает мозги и ставит все вещи на свои места.
Ну, разумеется, это очень умного и очень тонкого человека должна быть фраза, а тот, кого я читала, именно таков.
Он буквально впроброс сказал про актеров: «Мы их возносим куда-то слишком высоко. На самом деле это лицедеи – и не больше того. Мы просто передоверяем им свои чувства. Они вроде как говорят от нашего имени и за нас…»
И я всё поняла про состояние сегодняшнего театра и кино.
Сразу. В один миг.
Правда.
Никому из сегодняшних художников – самых талантливых, самых модных, самых ярких и знаменитых – просто вообще никому – я не могу ныне «передоверить свои чувства».
Я вдруг поняла, что когда-то я это делала смело и не боясь.
Я понимала, что режиссер Икс или актер Игрек может быть каким угодно – образованным или не очень, умным или поскромнее, трезвенником или сильно пьющим, злым или добрым, но я твердо была уверена в том, что он чуткий. Слышащий. Умеющий слышать самые тихие и самые затаенные человечьи голоса. Он хотел их слышать. В этом и был секрет, великий секрет былого актерского искусства.
Я знала, что уникальное художественное чутье заставит настоящего художника чувствовать каждого, сидящего в театральном зале или в кинозале. И дать ему – и дворнику дяде Васе, и интеллектуалу Василию Петровичу – то, за чем он сюда пришел. Боль или радость, тонкие движения души или «жирные барские объятия» (это не я, это Гончаров – про то, как ласкали и нежили в доме Обломовых маленького немчонка, сына управляющего).
Каждый – и это ключевое слово – получал от культуры своё, и любил её именно за это. А попутно культура в самые мхом поросшие мозги и сердца что-то вкладывала, на что эти мозги и сердца не рассчитывали. И это вложенное потом потихоньку само прорастало, как семена, и человек внезапно обнаруживал в себе, вместо мхом поросших мозгов, и трепетную душу, и просто желание поговорить о чем-то, помимо жрачки и зарплаты.
И потому существовало еще и великое искусство русской беседы ни о чем и обо всем, тянущейся заполночь, и потому тот же дворник включал телевизор, смотрел кино, смеялся или плакал, а потом разговаривал с женой за обедом про это кино.
И потому стоял (да, да, не усмехайтесь, стоял!!!) ночами в очереди за билетами в былой БДТ, или в былой Современник, или на прежнюю Таганку – чтобы хоть на несколько часов почувствовать себя лучше самого себя.
Уже за билетами на спектакли Эфроса – не стоял. Там уже очередь за билетами была «социально однородная и классово близкая». Его героям и его актерам свои чувства готовы были передоверять уже не все подряд.
А сегодня я лично – про других не скажу – но я лично не готова никому передоверять свои чувства. Вообще – никому.
Мои движения души и мои чувства остались прежними.
Но зато желающих уловить музыку моей души – и сыграть ее на своей скрипочке – я сегодня ни в кино, ни в театре не вижу.
И, уверена, крайне мало кто видит.
Потому что их просто нет.
Потому что сегодняшнему искусству не интересен человек. Вот такой, какой есть – счастливый и несчастный, глупый, смешной, и жалкий. Или туповатый, но сердечный. Или умный, но бессердечный.
Думающий и чувствующий, или чувствующий, но не думающий...
Ни-ка-кой. Во-об-ще.
И тихий голос его души сегодня никто не хочет ни слушать, ни слышать.
Сегодня всяк сам хочет высказаться – как плохой собеседник, который нетерпеливо и без интереса дослушивает ваш рассказ или просто вашу реплику, только для того, чтобы, наконец, произнести: «А вот я...».
Вот где беда.

Дунин день.

Ясное дело, бывает по-разному, обстоятельств много привходящих, но принцип, примерно, такой.
И вот из года в год как-то получалось, что в последний или предпоследний день Программ я ставила новый фильм Авдотьи Андреевны Смирновой, потому что к её картинам всегда есть зрительский интерес, она снимает «человеческое кино».
В первый раз так вышло с самой ее первой работой – фильмом «Связь».
Дуня пришла очень нарядная, с громадной охапкой цветов, я сдуру решила, что это в честь моего показа. Слава Богу, кто-то из помощников шепнул, что у нее сегодня день рождения.
Я тогда еще в фейсбуке не сидела, вообще ничего на свете во время подготовки и проведения программ не помнила, включая собственный день рождения, и потому справедливо решила, что это просто такое прекрасное совпадение.
Мы, всем залом, дружно поздравили Дуню с днем рождения, и она с друзьями и цветами отправилась отмечать в ресторан Дома кино – не лучшее место для празднования, прямо скажем, но куда ей было деться?
Прошло сколько-то времени.
Я поставила на финиш ленту «Два дня», и, зная, как трепетно она относится к экранной судьбе своих фильмов, радостно сообщила об этом Дуне.
Была несколько озадачена ее прохладной реакцией а, главное, тем, что она сказала: «Не, Ир, я прийти представить картину не смогу». Я, естественно, насела, но она упиралась и не сдалась. Я не то, чтобы обиделась, но просто не поняла.
Взглянуть на календарь у меня опять ума не хватило: я вся была в своих заботах.
Прошёл еще год.
Я поставила на закрытие программы «Кококо».
Позвонила Дуне – звать на показ.
И тут Смирнова, наконец, взвыла «нечеловеческим голосом»:
– Павлова, садистка, у тебя совесть есть, а? Ты что, нарочно это делаешь? Не приду, и не зови даже!
И только тут я сообразила, что три раза подряд – совершенно ненамеренно – выставляла Дунькино кино точняком на ее день рождения. Как по заказу.
И зазубрила, наконец, эту дату – 29 июня, Дунин день – наизусть, как Отче Наш.
Сегодня у неё день рождения.
И я желаю ей, чтоб в этот день ей все говорили только хорошее, только приятное и греющее душу.
Чтоб было здоровье – и у неё, и у её близких. Об остальном она сможет позаботиться и сама.
Дунюшка, дорогая моя, с днем рождения!
P.S. А вот на этом фото с открытия фестиваля в Бордо (Франция) частично запечатлена суть сентенции Дуни во время наших совместных прогулок: «Мы с Вожаговой – сталинские высотки, а ты, Павлова – старая Москва!».
Второй «сталинской высотки» на этом фото нет, а есть Лена Цуканова, которая тоже примерно в районе старой Москвы.
И это при том, что я тут на каблуках, а Дуня – без.
Но нас втроем запечатлели-таки прогуливающимися по Бордо. Авдотья с Вожаговой по краям, а я посередине. У меня этого снимка нет, но я бы его всё равно не выложила – потому что это я Дуне – по плечо. А Вожаговой – по пояс.
Стыдно быть такой маленькой в наше непростое время.