Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

БЛОК.

Кивал усталой головой.
Друзей бывалых вереница
Врагов жестокие черты
Любивших и любимых лица
Плывут из серой темноты.
Все бросили, забыли всюду.
Не надо мучиться и ждать,
Осталось только пепла груду
Потухшим взглядом наблюдать...
Куда неслись его мечтанья?
Пред чем склонялся бедный ум?
Он вспоминал свои метанья,
Будил тревоги прежних дум...
И было сладко быть усталым,
Отрадно так, как никогда,
Что сердце больше не желало
Ни потрясений, ни труда,
Ни лести, ни любви, ни славы,
Ни просветлений, ни утрат...
Воспоминанья величаво,
Как тучи, обняли закат,
Нагромоздили груду башен,
Воздвигли стены, города,
Где небосклон был желт и страшен,
И грозен в юные года...
Из отпылавшего камина
Неясный сумрак плыл и плыл,
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
************
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.
Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть.
Есть немота — то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.
И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, —
Те, кто достойней, боже, боже,
Да узрят царствие твое!

105 лет тому назад умер Александр Блок.

Блок остался загадкой даже для его современников-писателей.
Сохранилось, например, немало совершенно разных высказываний Максима Горького о нём:
«Блок? Я отношусь к нему внимательно, но недоверчиво…»;
«Я считаю Блока очень интересным человеком и многому удивляюсь в нём»;
«Блоку верьте. Это настоящий, волею Божьей — поэт и человек бесстрашной искренности…».
«Открой мои книги: там сказано всё…» — писал Блок.
Да вот нет, не всё.
Но душа эта так навеки и осталась закрыта от всех на ключ...
Никто до сих пор так и не может (не мог) похвалиться, тем, что «разгадал Блока…».
За последние 3 года жизни он не написал ничего.
То есть — вообще ничего. Каких-то три с половиной почеркушки в альбомах приятельниц — за все три года. И это он — писавший прежде непрерывно, со скоростью света.
Он умер в 40 лет, с лицом и душою глубоко уставшего очень старого человека.
Перед смертью Блок несколько дней бредил. Почти в бессознательном состоянии он вспоминал лишь об одном: не осталось ли ненароком экземпляров его поэмы «Двенадцать». Поэт хотел полностью истребить и поэму, и самую память о ней.
Умер он в неописуемых страданиях, кидая в стену склянки с лекарствами.
Когда-то в юности он ужасно горевал из-за мученической кончины Пушкина и грезил тем, чтобы взять его боль себе.
Мне кажется иногда, что по мольбам его ему и далось...
Как по мне, — то о Блоке лучше и точнее всех написал Евтушенко, потому что он писал именно о загадке:
Когда я думаю о Блоке,
когда тоскую по нему,
то вспоминаю я не строки,
а мост, пролетку и Неву.
И над ночными голосами
чеканный облик седока —
круги под страшными глазами
и черный очерк сюртука...
«...Стремление с помощью биографии поэта утолить свой голод по необыкновенному иногда приводит к тому, что, если поэт не дрался на дуэли, не засыпал на биваке под лай шакалов, не сражался за освобождение чужого народа или не выходил, на худой конец, в сомнамбулическом состоянии из окна, — читатель чувствует себя обманутым. Его вера в правдивость поэзии, которую он понимает как гармонию между лирикой и биографией, поколеблена», — заметил в своё время литературовед Николай Крыщук (Крыщук, Н. П. «Открой мои книги…»: разговор о Блоке).
****************
О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.
Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.
Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...
Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.
Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...
Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.
**********
Ты помнишь? В нашей бухте сонной
Спала зеленая вода,
Когда кильватерной колонной
Вошли военные суда.
Четыре — серых. И вопросы
Нас волновали битый час,
И загорелые матросы
Ходили важно мимо нас.
Мир стал заманчивей и шире,
И вдруг — суда уплыли прочь.
Нам было видно: все четыре
Зарылись в океан и в ночь.
И вновь обычным стало море,
Маяк уныло замигал,
Когда на низком семафоре
Последний отдали сигнал…
Как мало в этой жизни надо
Нам, детям, — и тебе и мне.
Ведь сердце радоваться радо
И самой малой новизне.
Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран —
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман!
************
Одиночество.
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
Из отпылавшего камина
Неясный мрак вечерний плыл.
И он сидел перед камином,
Он отгорел и отстрадал,
И взглядом, некогда орлиным,
Остывший пепел наблюдал.
В вечернем сумраке всплывали
Пред ним виденья прошлых дней
Будя старинные печали
Игрой бесплотною теней.
Один, один, забытый миром,
Безвластный, но еще живой,
Из сумрака былым кумирам

Смотрю "Одиссею" Нолана.
Уже сказала себе: "плевать на Гомера". Ок.
Сказала: "плевать на негров" (тем более, что они появляются на 15 секунд). Ок.
"Плевать на то, что они зимой и летом круглосуточно в доспехах". Ок.
Жду, на что еще надо будет наплевать.

Мата Хари.

7 августа – 150 лет со дня рождения Маргареты Гертруды Зелле, более известной как Мата Хари.
Она была авантюристкой, посредственной танцовщицей с «не модной» в ту пору фигурой (грудь была слишком маленькая, полудетская).
Оказавшись в полной нищете после развода с тираном-мужем и смерти двоих детей, она вспомнила уроки восточных танцев, которые брала в юности, и решила попытаться зарабатывать этим себе на хлеб насущный.
На первого же владельца кабаре, которому она предложила свои услуги, она впечатления как танцовщица не произвела, и, заметив это, в финале своего танца она лёгким движением плеч сбросила с себя полупрозрачную одежду, оставшись в одной набедренной повязке.
Это произвело нужный эффект, и контракт с нею был заключён.
Дальше – обычная «карьера» куртизанки, не принесшая ей особых дивидендов: несмотря на сумасшедшую популярность и кучу богатых и знаменитых любовников, раскручивать их на деньги и дорогие подарки она так и не научилась. А жить широко уже привыкла. Росли долги.
Чтобы рассчитаться с долгами, легкомысленно приняла предложение германской разведки шпионить за французами (ей было обещано покрытие её долгов и миллионный гонорар, который ей так никто и не заплатил).
Во Франции ей было сделано точно такое же предложение – поработать на французскую разведку, и она тоже согласилась (и тоже скупые френчи деньги её зажали).
В результате её договор с немецкой разведкой стал известен французской контрразведке, и её судили как шпионку (хотя никаких доказательств собственно разведывательной деятельности Маты Хари у суда не было, и это с блеском доказал влюблённый в неё адвокат). Адвокат даже становился перед судом на колени, умоляя оправдать эту 40-летнюю женщину – но тщетно.
Правительство буквально ломилось от писем знаменитостей, аристократов и простолюдинов, умолявших её оправдать (или помиловать).
Бесполезно. Суд был непреклонен, её приговорили к расстрелу.
Поговаривали, что её «заказал» один из её высокопоставленных любовников, боявшийся, что она сможет его скомпрометировать, – но и этого уже никто не мог доказать: перед началом суда она сожгла все свои бумаги.
Т.е. такая возможность ей – якобы, шпионке – была предоставлена.
Вела себя она перед казнью просто замечательно.
15 октября 1917 года, утром, когда за ней пришли в камеру, она была возмущена «дурацкой привычкой французов расстреливать на рассвете, поскольку лицо после раннего подъёма недостаточно свежо», и тем, что её собираются расстрелять, не накормив завтраком.
Затем она поинтересовалась, всё ли готово к её последней фотосессии. Ей сообщили, что фотографы уже прибыли.
Расстрел происходил в Венсене, на военном полигоне.
В туфлях на высоких каблуках, вишнёвом платье и фиолетовом пальто, она спокойно подошла к столбу, повернулась к сопровождавшей её компаньонке и обняла её. Сняла с себя пальто и отдала ей же.
Её привязали к столбу и стали надевать на глаза чёрную повязку. Она громко потребовала развязать её и категорически отказалась от повязки на глаза: «Хочу, чтоб моё лицо было открыто!».
Веревки с неё не сняли, но ослабили настолько, что она смогла выпростать руки, и потребовала бокал вина.
Бокала на месте казни не нашлось, ей налили вина в обычную чашку, которую она и держала двумя рукам, попивая вино небольшими глотками.
Затем она сообщила расстрельному взводу:
– Я готова, господа!
Она поднесла руку к губам, послала солдатам воздушный поцелуй, скомандовав: «Огонь!».
Она приняла смерть так же шикарно, как Мария-Антуанетта.
Обнаруженную у неё шкатулку с не слишком дорогими драгоценностями и кучей индийской бижутерии, французское правительство (жмоты несчастные!) конфисковало «в уплату за процедуру казни, завтрак и вино».
Когда-то давно на меня совершенно не произвёл впечатления фильм «Мата Хари» с Гретой Гарбо.
Но огромное впечатление произвёл финал фильма, сыгранный Гарбо. Потряс настолько, что я заинтересовалась судьбой этой женщины.
Удивительно: я там тоже не нашла ничего особо интересного.
Кроме потрясающего финала.

Невидимые грехи.
Беседа настоятеля Санкт-Петербургского Храма Св. апостола и евангелиста Луки при Академии им. Штиглица,
О. Илии Павлова.
31 июля 2026.

https://rutube.ru/video/82f84d97dd2d9dc18f70341aed2d998c/?ysclid=mshipxdd6497646368