Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

https://sinmis.ru/chto-oznachayut-slova-hristos-voskres/

Виктор Костецкий. 85.

Для кого-то другого, возможно, этот сюжет стал бы причиной вечного запоя с рассказами о былом величии и об чьих-то там интригах.
Но он, в самом деле, был аристократ.
И для него, в самом деле, актерское ремесло было важнее «повидлы».
И он принял перемену участи с гордым молчаливым достоинством, и с этим достоинством продолжал служить искусству.
Ну, пусть – актер дубляжа. Но зато его волшебным голосом говорили Аль Пачино и Кевин Костнер, Сэм Шепард и Малколм МакДауэлл, Доналд Сазерлэнд, Рутгер Хауэр и Робин Уильямс.
А еще он всегда – а в ту пору особенно – любил читать и собирать книги. И вкус его к литературе был отменным, я бы сказала, «породистым», аристократичным. И любой разговор с ним начинался с его вопроса: «а ты читала?». И было как-то совсем не стыдно признаться ему в том, что нет, не читала; я столько не успевала читать, сколько успевал он…
И вот еще: чувство юмора в эпоху его молодости было чем-то вроде обязательного взноса для вступления в звездный клуб. И его чувство юмора было отменным. И анекдоты он умел рассказывать, как мало кто умел, и байки умел травить так, что окружающие валялись с хохоту. И никогда – ни разу – ни одного анекдота и ни одной байки, после которых хотелось бы залезть под стол со стыда. Он и тут был аристократом.
А потом пришла эпоха сериалов, и его стать и харизма снова стали востребованы: роли крутых генералов и других сановников – были его. Возможность жить эти роли давали, но счастья не приносили.
А он не был кузнецом своего счастья. Не умел.
Он стал преподавать – возглавил кафедру сцендвижения и сценречи в Консерватории.
Впрочем, судьба снова обернулась к нему лицом.
Внезапно.
Режиссер Михаил Левшин, руководитель театра «Комедианты», предложил ему роль Дорна в спектакле «Записные книжки Тригорина» по Теннесси Уильямсу, где Виктор Александрович Костецкий рассказал такую пронзительную внутреннюю историю судьбы русского интеллигента (да, в общем-то, и историю собственной судьбы), что замирало сердце. За эту роль артист получил высшую театральную премию Санкт-Петербурга «Золотой софит», аккурат в тот год, когда «конкуренция» была весьма сильной.
Это была его единственная крупная театральная награда. Ну, если не считать бешеной славы времен его молодости, конечно.
А незадолго до того он получил единственную свою кинематографическую награду: приз «Немеркнущая зрительская любовь» на кинофестивале «Виват кино России».
Ну, если не считать той самой, настоящей, немеркнущей зрительской любви.
Она, эта зрительская любовь, вспыхнула с новой силой в тот день, когда его не стало. Не стало внезапно, неожиданно, ошеломляюще. На какой бы интернет-ресурс я ни заглядывала – повсюду были всплески горя и чувства утраты. И еще – чувства вины – за недоданное.
Это правильное чувство. Правильное.
Но он никогда не чувствовал себя обделенным.
Он даже эту нашу «недодачу» принимал и нес как истинный аристократ.
Со сдержанным спокойным достоинством.
Он лишь однажды сказал, как бы впроброс: «Ну, обо мне ты никогда ни строчки не написала». Я смешалась, не зная, что ответить, и он аккуратно перевел разговор на другую тему.
А я тогда решила, что дождусь ближайшего «информационного повода» – юбилея – и обязательно напишу. Всё равно же без информационного повода не напечатают.
А 75 лет Костецкого, казалось, были не за горами.
Казалось… Но до 75 лет он не дожил.
И от этого сегодня еще больнее.

85 лет Виктору Костецкому.

АРИСТОКРАТ
Он казался нам, студентам театрального института, баловнем судьбы.
Меня, первокурсницу, приятель пригласил на чей-то день рождения (тогда как-то было всё без церемоний: «Я на день рождения иду, пошли со мной?» – «Пошли!»)
Именинником оказался актер Виктор Костецкий.
Там, на вечеринке, была куча народу – приходили-уходили, а я только успевала про себя ахать: ах, Виторган! Ах, Алла Балтер! Ах, Вадим Яковлев! Ах, Володя Тыкке! Было весело, пили, пели, дурачились, и как-то ни у кого не возникало сомнений, что этот высокий тощий парень с бархатными глазами и бархатным голосом – самая настоящая звезда.
Он к тому времени уже блистал в легендарных спектаклях ленинградского Ленкома «Зримая песня», «Вестсайдская история» и «Дансинг в ставке Гитлера». Он так пел и танцевал, был так изыскан и пластичен, он был таким Арамисом в знаменитом спектакле «Три мушкетера», что было ясно всем, и ему самому тоже: впереди – ослепительное будущее.
И оно не заставило себя ждать.
Его ослепительное будущее носило имя и фамилию: Владимир Воробьев.
Уникальный режиссер с совершенно невозможным для России талантом – он умел и любил делать мюзиклы.
И Костецкий оказался идеальным воплощением его замыслов, его протагонистом. Вот так бывает: сошлись два таланта – и вместе начали творить чудо.
Роли – одна фантастичнее другой, о каких может только мечтать актер, – сыпались тогда на Костецкого как из рога изобилия – Кречинский, Флориндо из «Труффальдино», Кавалер Риппафрата из «Хозяйки гостиницы», Доктор Ливси в «Острове сокровищ», Каховский в «Звезде пленительного счастья».
Кино, театр, – карьера казалась блистательной, «вперед и выше», да еще он уже с успехом попробовал себя в театральной режиссуре, вместе с Воробьевым работая над спектаклем «Бумбараш» в театре имени Комиссаржевской, которым тогда руководил грозный Рубен Агамирзян.
И слава Костецкого в ту пору – по крайней мере, в Ленинграде – была, правда, огромной.
Он пригласил меня на спектакль «Свадьба Кречинского», который шел уже пару лет, и, казалось, уже все, кто хотел, могли его посмотреть. Но в зале был аншлаг, и публика неистовствовала, а когда мы, отягощенные охапкой цветов, выходили после спектакля со служебного входа Ленинградского Театра музкомедии, у дверей его ждала большая стая поклонниц, встретивших его торжествующими воплями и визгом.
Он всей этой «звездной повидлы» стеснялся.
Разводил руками, пожимал плечами, словно говоря «ну, извините, я не виноват!».
Но он был «виноват» – просто тем, что был прекрасен.
Есть такое слово: «победительность». В нем этой победительности, этой могучей мужской харизмы было с лихвой, он делал с залом всё, что хотел, он царил на сцене. Он так умел соединить иронию и браваду, лирику и патетику, так умел всех наэлектризовать, что публика захлебывалась от восторга.
А потом всё как-то вдруг закончилось. Весь праздник, вся звездность, поклонницы с визгом и цветами – ррраз, и как корова языком слизнула.
Погиб Воробьев, и Ленинградский театр музкомедии снова стал просто театром музкомедии.
Наступили времена, когда для всех главным искусством стало искусство выживания, и тогда-то обнаружилось, что карьеры в общем понимании слова Костецкий не сделал. Не стал вхож в начальственные кабинеты. Не завел «нужных», «правильных» дружб. Не выпросил титулов и чинов. Не умел он всего этого. И не любил.
Он был один из последних аристократов актерского ремесла, который жил с ощущением «сами всё предложат и сами всё дадут».
Но в его случае булгаковская формула не сработала.
Ему в прямом смысле пришлось «начинать жизнь сначала».
Но в питерских театрах его сверстники уже занимали прочное положение, и «тесниться», ясное дело, не желали, а «работать локтями» он не умел. И сделавшись актером легендарной Александринки, одним из «первачей» этого театра он не стал.
И из ранга звезды Костецкий вдруг как-то одномоментно перешёл в ранг «актер второго плана».
Это он-то, с его ростом и статью, с его бархатными глазами и бархатным голосом, с его потрясающей мужской харизмой и победительностью…

Ирина Евтеева
2 дн.
Друзья! 13 апреля в 19 часов в Доме кино у нас будет питерская премьера нашего фильма "Отель" Онегин ". Всех приглашаю на показ и мой юбилейный вечер.

Энди Гарсиа. 70.

Гога и Копелян.