Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

ЕВСТИГНЕЕВ. 100.

Крупным планом снимают аксессуары их одежды, или их машины, или их оружие. Лица большинства из них выдержать крупного плана не в состоянии даже на несколько секунд. Потому что если полчаса играть желваками, или хмуриться, или мрачно сжимать губы на крупном плане – зритель сдохнет со скуки.
И еще – они совсем не могут молчать.
Они говорят-говорят-говорят, это всё похоже на нескончаемое и бессмысленное тарахтенье прогреваемого мотора автомобиля.
А вот молчать, как молчали Евстигнеев-Плейшнер или Тихонов-Штирлиц, Леонов-Сарафанов или Никулин-Лопатин, Папанов-Серпилин или Борисов-Версилов, – не могут совсем…
Вспомните, когда вы плакали в последний раз, просто глядя на лицо современного актера на сцене или на экране? Или от произнесенной ими фразы?
Лично я не помню.
Наверное, поэтому так свежи в памяти лица ушедших звезд. Так ярко звучат в сознании их неповторимые голоса.
Они уже не наши современники, они – инопланетяне...
Евгений Александрович Евстигнеев – один из этих инопланетян. Тот, о ком вспоминать не только радостно (просто потому, что он был, что был ТАКОЙ, что ТАКИЕ – были!), но и печально.
Потому что ведь были же, были ТАКИЕ!
А теперь вот – нету…

И место Евстигнеева в искусстве навсегда осталось вакантным.
Да и в том театре, из которого его так легко уволили – тоже.
Я ещё раз его видела за кулисами, во время гастролей в Ленинграде, когда зашла перед спектаклем к Юре Богатыреву. Веселый Евстигнеев сидел в курилке и выстукивал на столе пальцами что-то джазовое. Моя бы воля – я бы так и осталась слушать и смотреть на это без конца, вместо спектакля, потому что оторваться было невозможно.
Конечно, в день юбилея надо бы писать панегирики в адрес мастера. Но Евгению Александровичу все равно (он и при жизни-то был не велик охотник до критических восторгов: сам про себя все понимал).
Читателю, зрителю – в общем тоже. Все всё про него тоже понимают. Так что я – про тоску.
А тоска – потому, что еще не так давно, еще при жизни поколения наших детей, страна наша была как никакая другая богата артистами. Куда ни глянь – чудо.
Олег Борисов и Евгений Леонов, Иннокентий Смоктуновский и Андрей Миронов, Анатолий Солоницын и Алексей Глазырин, Леонид Куравлёв и Павел Луспекаев, Ролан Быков и Анатолий Папанов, Николай Гринько и Николай Гриценко, Юрий Яковлев и Михаил Ульянов, Юрий Никулин и Алексей Петренко, Михаил Козаков и Олег Янковский, Василий Шукшин и Георгий Бурков…
Я не случайно пишу этот длинный список (который мог бы быть и раза в три длиннее, если бы я в него вставила всех крупных актеров этого поколения).
Да-да, это были люди более или менее одного поколения.
Во всяком случае, большинство из них дебютировали в конце 50-х – начале 60-х.
Многие из них знавали длительные профессиональные простои. Настолько их было много, что для них – вот таких – могло не хватать ролей в театре и в кино...
Как, когда, почему в один миг вдруг улетучилось это невероятное богатство?
Легче легкого отделаться ныне фразой: «Евстигнеев был один, он был уникален!».
Правда, уникален. Правда, один. Но кто из вышеназванных не был уникален?
Почему мы сегодня, вглядываясь в экран телевизора, где в старых фильмах, зачастую, в совсем небольших ролях появляется Евстигнеев или кто-то из его великих сверстников, видим всю значительность и этих актеров, и этих людей?
Почему снимаясь даже в плохих или посредственных фильмах – а две сотни ролей всяко не были сыграны в сплошных шедеврах – он ухитрялся быть не на уровне фильма, а на уровне самого себя?
Он не был брутальным красавцем, не был героем-любовником, не был бодибилдером с шикарной мускулатурой.
Русские актеры всегда брали не этим. Мудростью (невесть откуда взявшейся смолоду), умением чувствовать, пониманием людских характеров и страстей. Тем, что называется «индивидуальность». Тем, что называется «Божий дар». Сейчас не нужно смотреть «Зимний вечер в Гаграх», чтобы моментально воспроизвести в памяти во всех деталях, как герой Евстигнеева, торопясь и нервничая, пытается объяснить близким по телефону-автомату, что он жив. Как приходит свататься в «Зигзаге удачи»…
Да что он такое там делал? Почему то, как его герои говорят пошлости, или вертят в руках тросточку, живет в памяти так близко и так предметно?
Почему каждый буквально слышит голос Ручечника из «Места встречи…», вот эту фразу: «Старший приказал!»?
Эти актеры могли по нескольку минут «держать на себе» сверхкрупный план, и не наскучивали (Алексей Петренко в этом смысле вообще рекордсмен: почти 9 минут непрерывного крупного плана!)
Я плохо себе представляю, чтобы кто-то из сегодняшних звезд мог так озвучить мультик, чтобы голос его стал узнаваем несколькими поколениями детей даже «без лица»… Потому, что для детского мультика, для того, чтобы стать волком из «Ну, погоди «, или котом Матроскиным, или Винни-Пухом, нужна та самая яркая актерская индивидуальность, та немыслимая выразительность, какую сегодня «не носят».
Дорогие костюмы – пожалуйста. Шикарные автомобили – без вопросов. Пистолет – легко. Даже заведомо хорошие и талантливые артисты уныло кочуют из фильма в фильм, не меняя костюма и выражения лица. Один – во всех боевиках продажный генерал, другой – туповатый мент, третий – удачливый киллер.

ЕВСТИГНЕЕВ.
100!

100 лет со дня рождения Евгения Александровича Евстигнеева.
А я вспомнила, как отмечали 80 лет – ровно 20 лет тому назад – и как этот юбилей тогда для меня стал источником ужасной тоски.
Не в том смысле, что смотреть, слушать и читать было неинтересно. Просто, когда наступают – все чаще – посмертные круглые даты великих актеров недавнего прошлого, особенно остро ощущаешь, в какой пустыне живешь.
Евстигнеев умер, не дожив четырех лет до семидесяти. Возраст, по нынешним временам, не так, чтобы…
За 38 лет профессиональной карьеры сыграл свыше 200 ролей в кино (сколько в театре – даже подсчитывать не берусь). Среди них главных – не более полутора десятка.
Но не только они, а и крохотные эпизоды в его исполнении врезались в память на всю жизнь.
Я не представляю, у кого из хоть раз видевших «Семнадцать мгновений весны», не сжималось сердце от того, как профессор Плейшнер просто шел по Берну, кормил уток в зоопарке, глазел по сторонам, жмурился на солнышке. Молча.
Я не представляю, кто, в тысячу первый раз глядя «Берегись автомобиля», вновь и вновь не хохочет над тем, как репетирует режиссер народного театра, переквалифицированный из футбольных тренеров.
Или как сладко улыбается директор пионерлагеря Дынин, вручая главный приз начальству…
Или как жульничает в карты Корзухин из «Бега»...
Или как немой дворник из «Подранков» передразнивает военрука, делая «на караул» метлой...
Сколько видимых и невидимых глазу подробностей и нюансов вмещал он в эти короткие эпизоды!
Евстигнеев умел всё: молчать, плакать, смеяться, гримасничать. Он даже телевизор умел смотреть так – в «Зимнем вечере в Гаграх» – что было ясно любому: это великий артист.
Опыт? Ну да, и опыт.
Он на том знаменитом курсе в школе-студии МХАТ был самый старший – профессиональный провинциальный актер рядом со вчерашними школьниками. Числился среди них аксакалом.
Михаил Козаков позже вспоминал, как студентом сидел на прослушивании приехавшего из провинции Евстигнеева: «В немодном пиджаке с чуть приподнятыми плечами, уже лысеющий и малорослый, он читал монолог Антония из шекспировского «Юлия Цезаря». Мы замерли. Не абитуриент пришёл, но Мастер!».
Он и в «Современнике» был аксакалом, а потом во МХАТе.
Не был заводилой, не был и склочником, в отличие от большинства актеров-первачей. Жил своей отдельной жизнью.
Евстигнеев, совсем молодым актером «Современника» – уже был, фактически, классик.
Он в «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» снялся уже знаменитым театральным актером 38 лет от роду. А в «Берегись автомобиля» – в 40.
Как-то раз после «Дяди Вани» во МХАТе, в 1985 году, я отправилась за кулисы к Олегу Борисову, про которого писала книжку.
Навстречу шел Евстигнеев, игравший Серебрякова. В белой рубахе с расстегнутым воротом, жутко усталый. Просто жутко усталый – на него страшно было смотреть. Кивнул головой молча и пошел дальше.
Всякий раз казалось, что вот, он придумает какие-то свои штуки (а он их придумывал всегда и везде – походки, осанки, жесты, интонации, манеру говорить – он всегда был разный, без самоповторов, и всегда, в самой драматической роли – гротескный!), – вот он их придумает, и дальше за этими блестящими наработками ему сам черт не брат. Тем более, что все эти свои «заготовки-придумки» он приносил из дому, не рождал их на ходу, а серьезно работал над ролью в одиночестве, был «сам себе режиссёр».
Но его Серебряков – а я спектакль смотрела 2 вечера подряд – был разный, несмотря на эти его придумки. Один раз – несчастный и жалкий (и мне было его жалко), а в другой раз – высокомерный такой сучонок, который даже пугался высокомерно… И после спектакля – такая вот страшная, запредельная усталость…
Когда стал неважно себя чувствовать, попросил в театре облегчения репертуарного ярма. Ему было отказано, он написал заявление и это заявление ему подписали.
Довольно скоро после этого он умер.
Это я стараюсь не вдаваться в детали, которые были отвратительны.
Но слова, сказанные ему его бывшим товарищем, напомню: «Незаменимых у нас нет».
Вот я как считала, так и считаю: незаменимые есть.

Как всё чётко расписано, как по нотам, а ведь это еще в 1971-м году было сказано, когда ничто не предвещало... https://yandex.ru/video/preview/12447240618961021066

КУРАВЛЁВ
90.