Инструменты
Каталог TGAds
Мониторинг
Детальная статистика
Анализ аудитории
Бот аналитики
Полезная информация
Инструкция Telemetr
Документация к API
Чат Telemetr
Не попадитесь на накрученные каналы! Узнайте, не накручивает ли канал просмотры или
подписчиков
Проверить канал на накрутку
Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»
Подписчики
Всего
6 199
Сегодня
0
Просмотров на пост
Всего
1 802
ER
Общий
23.55%
Суточный
22.1%
Динамика публикаций
Telemetr - сервис глубокой аналитики
телеграм-каналов
телеграм-каналов
Получите подробную информацию о каждом канале
Отберите самые эффективные каналы для
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
Анализируйте рекламные посты
и креативы
и креативы
Узнайте какие посты лучше сработали,
а какие хуже, даже если их давно удалили
а какие хуже, даже если их давно удалили
Оценивайте эффективность тематики и контента
Узнайте, какую тематику лучше не рекламировать
на канале, а какая зайдет на ура
на канале, а какая зайдет на ура
Показано 7 из 10 796 постов
Смотреть все посты
Пост от 23.07.2026 13:54
342
15
12
Среди китайской молодежи быстро распространяется культ безделья и низких потребностей.
«Если мне хватает на еду и на диван, то зачем мне всё остальное?!».
Они не хотят работать, делать карьеру, жениться, иметь детей, автомобили. Вообще – потреблять.
Они хотят лежать на диване и иногда гулять, но только по своему желанию, никогда не выходя из дому по какой-то необходимости и ничего не делая для заработка и карьеры.
Я вдруг с изумлением поняла, что я – китайская молодёжь...
«Если мне хватает на еду и на диван, то зачем мне всё остальное?!».
Они не хотят работать, делать карьеру, жениться, иметь детей, автомобили. Вообще – потреблять.
Они хотят лежать на диване и иногда гулять, но только по своему желанию, никогда не выходя из дому по какой-то необходимости и ничего не делая для заработка и карьеры.
Я вдруг с изумлением поняла, что я – китайская молодёжь...
😁
30
❤
5
🔥
5
🤷♀
2
Пост от 23.07.2026 12:39
267
0
2
Аранович. 92.
❤
19
Пост от 23.07.2026 12:38
241
1
1
В эпизоде у Смольного нужна была яркая деталь военного времени. Напрашивался стандартный ход: колонны портика Смольного, обложенные мешками с песком. Аранович от мешков отказался: куда более ёмким образом ему показались маскировочные сети, которыми декораторы и опутали всю съемочную площадку <…>.
Пожалуй, самыми тяжелыми были все сцены в деревне Синёво.
Большие сюжетные блоки – подготовка операции и приезд Иваницкого уже после казни Ники и освобождения деревни от немцев.
Эпизод был подробно и тщательно разработан. На одном пятачке, практически одновременно, разворачивалось несколько массовых сцен.
Эпизод начинался с крупного плана валявшегося на площади венского стула, у которого сидит умывающаяся кошка. Камера отъезжала, и в кадр попадала виселица. Аранович во что бы то ни стало хотел, чтобы была кошка, и непременно умывающаяся. Кошка, однако, сидеть между ножками стула категорически отказывалась. Пришлось принести молока, помазать ей мордочку сметаной…
Солдаты после боя ели кашу, привезенную полевой кухней. Кинооператор продолжал снимать, заставляя командира имитировать для съемки обстановку боя, в реальности давно закончившегося. Мертвая Ника лежала на тулупе. Деревенские женщины голосили над ней. Выводили старосту Чалого (Виктор Сухоруков), который кидался к телу Ники. Чалого начинали бить. В толпе женщин стояла и жена старосты (Зоя Буряк), которую тоже стали рвать на части.
Это было по-настоящему страшно – и во время съемок, и в материале. В ярости массовка была готова растерзать актеров всерьез. При всем при том соблюдалась некая мера условности, ибо это – «спектакль», «срежиссированный» Иваницким и Лежавой. Белый снег, красные кирпичные стены, арка, сквозь которую снимает все эти сцены народного гнева оператор, усугубляя жуткое ощущение театральности происходящего. Толпа была – и как античный хор, и как вакханки. Внутри эпизода возникал двойной смысл. <…>
...Вся зимняя натура была практически снята. Выстроены павильоны: квартира Иваницкого, квартира Ники и Веры. Группа была готова к переходу от натурных съемок в интерьеры.
Всё оборвалось в один миг.
Сразу связались в узел все проблемы. Кончились немецкие деньги. Не пришли российские. Арановича в миг свалила тяжелая болезнь. Он сам, на своих ногах ушел в больницу, а в Германию, на операцию, – уже на носилках.
Он вернулся через три месяца и продолжал говорить о фильме, готовился к новому съемочному этапу... Но как-то сразу стало ясно, что продолжения не будет. Кажется, он и сам это понимал, но не хотел признаваться в том, что понимает. Все уже было кончено: фильм умер, не родившись.
Остались лишь 45 минут смонтированного киноматериала.
Ровно треть картины, которой уже никто никогда не увидит.
https://spbvedomosti.ru/news/culture/lyudi-zemli-i-neba-kakimi-byli-semen-aranovich-i-ilya-averbakh/?fbclid=IwY2xjawTOv8BleHRuA2FlbQIxMQBzcnRjBmFwcF9pZBAyMjIwMzkxNzg4MjAwODkyAAEe7rEq4LPch6R0-uhVsD0ROwMQUa3nAG3PvviRu-97fM4T2BTW8Oh2NPXUH4M_aem_njS2vn0eB6SJp9JtiWyGnA
Пожалуй, самыми тяжелыми были все сцены в деревне Синёво.
Большие сюжетные блоки – подготовка операции и приезд Иваницкого уже после казни Ники и освобождения деревни от немцев.
Эпизод был подробно и тщательно разработан. На одном пятачке, практически одновременно, разворачивалось несколько массовых сцен.
Эпизод начинался с крупного плана валявшегося на площади венского стула, у которого сидит умывающаяся кошка. Камера отъезжала, и в кадр попадала виселица. Аранович во что бы то ни стало хотел, чтобы была кошка, и непременно умывающаяся. Кошка, однако, сидеть между ножками стула категорически отказывалась. Пришлось принести молока, помазать ей мордочку сметаной…
Солдаты после боя ели кашу, привезенную полевой кухней. Кинооператор продолжал снимать, заставляя командира имитировать для съемки обстановку боя, в реальности давно закончившегося. Мертвая Ника лежала на тулупе. Деревенские женщины голосили над ней. Выводили старосту Чалого (Виктор Сухоруков), который кидался к телу Ники. Чалого начинали бить. В толпе женщин стояла и жена старосты (Зоя Буряк), которую тоже стали рвать на части.
Это было по-настоящему страшно – и во время съемок, и в материале. В ярости массовка была готова растерзать актеров всерьез. При всем при том соблюдалась некая мера условности, ибо это – «спектакль», «срежиссированный» Иваницким и Лежавой. Белый снег, красные кирпичные стены, арка, сквозь которую снимает все эти сцены народного гнева оператор, усугубляя жуткое ощущение театральности происходящего. Толпа была – и как античный хор, и как вакханки. Внутри эпизода возникал двойной смысл. <…>
...Вся зимняя натура была практически снята. Выстроены павильоны: квартира Иваницкого, квартира Ники и Веры. Группа была готова к переходу от натурных съемок в интерьеры.
Всё оборвалось в один миг.
Сразу связались в узел все проблемы. Кончились немецкие деньги. Не пришли российские. Арановича в миг свалила тяжелая болезнь. Он сам, на своих ногах ушел в больницу, а в Германию, на операцию, – уже на носилках.
Он вернулся через три месяца и продолжал говорить о фильме, готовился к новому съемочному этапу... Но как-то сразу стало ясно, что продолжения не будет. Кажется, он и сам это понимал, но не хотел признаваться в том, что понимает. Все уже было кончено: фильм умер, не родившись.
Остались лишь 45 минут смонтированного киноматериала.
Ровно треть картины, которой уже никто никогда не увидит.
https://spbvedomosti.ru/news/culture/lyudi-zemli-i-neba-kakimi-byli-semen-aranovich-i-ilya-averbakh/?fbclid=IwY2xjawTOv8BleHRuA2FlbQIxMQBzcnRjBmFwcF9pZBAyMjIwMzkxNzg4MjAwODkyAAEe7rEq4LPch6R0-uhVsD0ROwMQUa3nAG3PvviRu-97fM4T2BTW8Oh2NPXUH4M_aem_njS2vn0eB6SJp9JtiWyGnA
❤
14
💔
1
Пост от 23.07.2026 12:38
215
0
1
А по городу, который снял Аранович, бродили странные тени, похожие на людей. А город был страшен – и прекрасен.
Это снималось в год 50-летия Победы, и фильм явно был не ко двору в момент юбилейных торжеств: слишком просто, слишком страшно...
Аранович не доснял этот фильм не потому, что заболел.
Скорее, заболел, когда с отчетливостью осознал, что никогда не доснимет. Этот фильм был его последней болью и последней любовью.
У каждого, кто в нем снимался, был шанс.
У одних – разорвать рамки приевшегося амплуа, у других – с блеском войти в большое кино. У третьих – вернуться в большое кино. Из маленького.
Не сложилось. У всех.
*****
Юрий ПАВЛОВ Юрий Павлов
«Несколько комментариев к фильму, которого уже никто не увидит».
Представить себе будущий фильм на основании сценария практически невозможно. В процессе съемок важную роль играет все: натура, воображение, случай. Актеры, которым удобнее существовать так, а не этак. Погода, которую не закажешь. Одно цепляется за другое, подчас радикально изменяя форму, а иногда и саму суть эпизода. Тогда и следующий эпизод будет другим, и начинается цепная реакция….
О том, каким мог бы стать фильм Семена Арановича «Agnus Dei», теперь можно только догадываться.
На правах участника съемок фильма попробую рассказать о том, что казалось мне в этой работе Арановича особенно важным.
Картина «Agnus Dei» делалась в год 50-летнего юбилея Победы. С официозной точки зрения, идея была совершенно бредовой: выпустить к юбилею фильм о том, как ради пропагандистских целей был сфальсифицирован подвиг и как человеческой жизнью были оплачены чьи-то идиотские амбиции.
К тому же и название «Агнец Божий» казалось мало подходящим для фильма о Блокаде.
Снимать блокадный Ленинград в современном Санкт-Петербурге – занятие трудоемкое и дорогостоящее. В конце ноября группа Арановича произвела выбор натуры, съемочных объектов, интерьеров, были утверждены основные исполнители.
В огромной комнате объединения «Кинодокумент» все было увешано фотографиями актеров в гриме персонажей, подчас совершенно неожиданными: Олег Басилашвили с «гитлеровскими» усиками, в каракулевой ушанке – гэбист Лежава, сестры Кутеповы в старомодных беличьих шубках, Александр Калягин – холеный официозный журналист, Олег Янковский в офицерской гэбэшной форме, Игорь Скляр в щегольском военном полушубке и еще много-много других фото.
Даже типажей для массовки отбирали и одевали с особой тщательностью: тот фильм, который задумал и начал снимать Аранович, требовал абсолютной, безусловной достоверности фактур.
Ждали только наступления зимы, а она все не наступала.
Снимать лютую блокадную зиму среди черной слякоти было невозможно, а время катастрофически уходило. Из Германии прислали кучу дорогостоящего спрея, имитирующего снег и иней. Администрация картины подружилась с городской снегоуборочной службой: весь собранный снег свозился на съемочную площадку Арановича, и «сражение» шло за каждый грузовик снега.
Решено было прежде всего отснять зимнюю натуру. Аранович упорно хотел снимать все городские эпизоды в узнаваемых местах исторического центра. Для него это было принципиально: город – памятник. Защищали не просто «крупный населенный пункт», защищали красоту, защищали культуру. Но именно эти места труднее всего было «гримировать» под блокадную зиму, под военную пору. Город, в общем-то, «сопротивлялся» как мог…
В первый съемочный день снимаем стреляющие зенитки на Стрелке Васильевского острова, прямо под Ростральными колоннами. Виртуоз монтажа, Аранович уже составил себе план стыковки кадров внутри эпизода. <…> Прямо накануне съемки Аранович заменил старуху мужчиной: мужчины в блокаду сдавали быстрее женщин. Деталь значимая.
Отбой воздушной тревоги, тишина. Тут словно Бог помог: прямо во время съемки и в самом деле пошел негустой медленный снег. Именно в Свечном нашли многоэтажный дом, «срезанный по сечению». В разрушенных квартирах в разбомбленном доме разбрасывали обломки мебели, старые игрушки, фотографии, сковородки и прочие предметы быта – следы жизни, покинувшей дом. По крупицам создавали облик блокадного Ленинграда.
Это снималось в год 50-летия Победы, и фильм явно был не ко двору в момент юбилейных торжеств: слишком просто, слишком страшно...
Аранович не доснял этот фильм не потому, что заболел.
Скорее, заболел, когда с отчетливостью осознал, что никогда не доснимет. Этот фильм был его последней болью и последней любовью.
У каждого, кто в нем снимался, был шанс.
У одних – разорвать рамки приевшегося амплуа, у других – с блеском войти в большое кино. У третьих – вернуться в большое кино. Из маленького.
Не сложилось. У всех.
*****
Юрий ПАВЛОВ Юрий Павлов
«Несколько комментариев к фильму, которого уже никто не увидит».
Представить себе будущий фильм на основании сценария практически невозможно. В процессе съемок важную роль играет все: натура, воображение, случай. Актеры, которым удобнее существовать так, а не этак. Погода, которую не закажешь. Одно цепляется за другое, подчас радикально изменяя форму, а иногда и саму суть эпизода. Тогда и следующий эпизод будет другим, и начинается цепная реакция….
О том, каким мог бы стать фильм Семена Арановича «Agnus Dei», теперь можно только догадываться.
На правах участника съемок фильма попробую рассказать о том, что казалось мне в этой работе Арановича особенно важным.
Картина «Agnus Dei» делалась в год 50-летнего юбилея Победы. С официозной точки зрения, идея была совершенно бредовой: выпустить к юбилею фильм о том, как ради пропагандистских целей был сфальсифицирован подвиг и как человеческой жизнью были оплачены чьи-то идиотские амбиции.
К тому же и название «Агнец Божий» казалось мало подходящим для фильма о Блокаде.
Снимать блокадный Ленинград в современном Санкт-Петербурге – занятие трудоемкое и дорогостоящее. В конце ноября группа Арановича произвела выбор натуры, съемочных объектов, интерьеров, были утверждены основные исполнители.
В огромной комнате объединения «Кинодокумент» все было увешано фотографиями актеров в гриме персонажей, подчас совершенно неожиданными: Олег Басилашвили с «гитлеровскими» усиками, в каракулевой ушанке – гэбист Лежава, сестры Кутеповы в старомодных беличьих шубках, Александр Калягин – холеный официозный журналист, Олег Янковский в офицерской гэбэшной форме, Игорь Скляр в щегольском военном полушубке и еще много-много других фото.
Даже типажей для массовки отбирали и одевали с особой тщательностью: тот фильм, который задумал и начал снимать Аранович, требовал абсолютной, безусловной достоверности фактур.
Ждали только наступления зимы, а она все не наступала.
Снимать лютую блокадную зиму среди черной слякоти было невозможно, а время катастрофически уходило. Из Германии прислали кучу дорогостоящего спрея, имитирующего снег и иней. Администрация картины подружилась с городской снегоуборочной службой: весь собранный снег свозился на съемочную площадку Арановича, и «сражение» шло за каждый грузовик снега.
Решено было прежде всего отснять зимнюю натуру. Аранович упорно хотел снимать все городские эпизоды в узнаваемых местах исторического центра. Для него это было принципиально: город – памятник. Защищали не просто «крупный населенный пункт», защищали красоту, защищали культуру. Но именно эти места труднее всего было «гримировать» под блокадную зиму, под военную пору. Город, в общем-то, «сопротивлялся» как мог…
В первый съемочный день снимаем стреляющие зенитки на Стрелке Васильевского острова, прямо под Ростральными колоннами. Виртуоз монтажа, Аранович уже составил себе план стыковки кадров внутри эпизода. <…> Прямо накануне съемки Аранович заменил старуху мужчиной: мужчины в блокаду сдавали быстрее женщин. Деталь значимая.
Отбой воздушной тревоги, тишина. Тут словно Бог помог: прямо во время съемки и в самом деле пошел негустой медленный снег. Именно в Свечном нашли многоэтажный дом, «срезанный по сечению». В разрушенных квартирах в разбомбленном доме разбрасывали обломки мебели, старые игрушки, фотографии, сковородки и прочие предметы быта – следы жизни, покинувшей дом. По крупицам создавали облик блокадного Ленинграда.
❤
10
💔
1
Пост от 23.07.2026 12:38
220
0
1
Без чьей-либо помощи и поддержки.
Фильмами своими. Которых у него никто не отнимет никогда.
Семён, дорогой, любимый, с днем рождения!
P.S. Сегодня, в день его рождения, я публикую тут фрагменты из нашей книги – мой текст и Юрин.
******
Ирина ПАВЛОВА
«Agnus dei»
О будущем фильме Арановича по сценарию Житинского я узнала в самолете, везущем группу российских кинематографистов на Берлинский кинофестиваль. Семен Аранович с картиной «Год собаки» участвовал в конкурсе. Он вытащил из «закромов» бутылку виски и начал рассказывать идею своей новой картины. Видно, она уже давно жгла его изнутри, распирала, и хотелось делиться ею с каждым, кто готов был слушать,—а я была готова. Идея показалась мне сумасшедшей, и я этого от собеседника скрывать не стала. Обидчивый и самолюбивый, Аранович, паче чаяния, не рассердился, продолжая убеждать меня в том, что история гениальная. Сюжет про молоденькую девочку-диверсантку, заброшенную в партизанский край, в тыл к немцам, специально, чтоб ее поймали и казнили и чтоб гибель ее послужила патриотической пропаганде; сюжет, в котором переплетались и рифмовались «любовь-кровь» (а в моей голове еще вертелось и «морковь»), меня не впечатлил.
Но после фестиваля, на котором Аранович был награжден «Серебряным медведем», он позвонил мне, мы встретились на студии, и он снова стал рассказывать ту историю про девочку-партизанку. Он был увлекающим рассказчиком. И постепенно я тоже увлеклась этой историей. Собственно, ему от меня ничего не было нужно. Ну, разве сторонний взгляд. Ему нужен был кто-то, с кем спорить, на ком оттачивать будущую структуру, кто сразу скажет «бред!», а он вот возьмет—и разубедит.
В сценаристы он позвал Александра Житинского. Хотел, чтоб сценарий написал кто-то, у кого хватит чувства юмора облечь эту жуткую историю во вполне обыденную форму. Чтоб ужасная трагедия не «поперла» сразу. Это было крайне важно для Арановича, который все время твердил: «Случай-то, конечно, экстраординарный, но мировоззрение, из которого все выросло, было вполне распространенным. Почти естественным. Ну да: заведомо отправить на муки и смерть девочку, чтоб “раскрутить” потом историю ее гибели в прессе. Ну и что? Так надо! Подумаешь. Мало что ли у нас девчонок! Страна большая, не обеднеем...»
Позже я прочла сценарий. <…>
Трудно было поверить, что из этого получится что-то более значимое, чем латиноамериканское мыло.
Да, авторская изобретательность Житинского смогла увязать в этом лихом хороводе одни сюжетные концы с другими концами. Да, отличающее Арановича природное чувство достоверности обещало, что этот дикий сюжет получит качественную огранку и не будет слишком резать глаз. Но уж больно трудно было себе представить соединение подлинности фактур блокадного Ленинграда и разухабистой клюквы фабулы...
Аранович, в общем-то, рассчитывал всех удивить.
О главном он молчал. О том, что хочет делать эту работу как «кино в кино», «театр в театре». <…>
Он успел отснять только треть необходимого материала. Но и по этому «немногому» уже можно было судить о том, какой энергетики кино могло бы получиться. Мне был показан вчерне смонтированный материал. Нас в зале было трое—Аранович со своим верным «оруженосцем» Тамарой Агаджанян (они, кажется, смотрели это уже раз в десятый) и я, для которой все было внове. В материале Арановича никогда никто не мог разобраться, кроме него самого. Что получилось бы в результате – эта тайна ушла с ним в могилу. Но ощущение, что там, в материале, все кровоточит и болит, было даже в этих 45 минутах экранного времени. В том, как смотрит на гранату девочка в каске. Совсем другая девочка, не из близнецов. Это она должна была стать героиней очерка Иваницкого. Но – нелепая случайность. И «героиню» теперь вызовут «со скамейки запасных», и это будет Вера. В том, как страшно кричит и бьется в руках вертухаев полковник Соболев – Олег Янковский, только что узнавший, что именно ЕГО девочка, его Ника села сейчас в самолет с десантниками. В том, как безнадежно и отрешенно староста Чалый ждет свершения своей участи – записанной равнодушной рукой сытого борзописца, которому никого и ничего не жаль...
Фильмами своими. Которых у него никто не отнимет никогда.
Семён, дорогой, любимый, с днем рождения!
P.S. Сегодня, в день его рождения, я публикую тут фрагменты из нашей книги – мой текст и Юрин.
******
Ирина ПАВЛОВА
«Agnus dei»
О будущем фильме Арановича по сценарию Житинского я узнала в самолете, везущем группу российских кинематографистов на Берлинский кинофестиваль. Семен Аранович с картиной «Год собаки» участвовал в конкурсе. Он вытащил из «закромов» бутылку виски и начал рассказывать идею своей новой картины. Видно, она уже давно жгла его изнутри, распирала, и хотелось делиться ею с каждым, кто готов был слушать,—а я была готова. Идея показалась мне сумасшедшей, и я этого от собеседника скрывать не стала. Обидчивый и самолюбивый, Аранович, паче чаяния, не рассердился, продолжая убеждать меня в том, что история гениальная. Сюжет про молоденькую девочку-диверсантку, заброшенную в партизанский край, в тыл к немцам, специально, чтоб ее поймали и казнили и чтоб гибель ее послужила патриотической пропаганде; сюжет, в котором переплетались и рифмовались «любовь-кровь» (а в моей голове еще вертелось и «морковь»), меня не впечатлил.
Но после фестиваля, на котором Аранович был награжден «Серебряным медведем», он позвонил мне, мы встретились на студии, и он снова стал рассказывать ту историю про девочку-партизанку. Он был увлекающим рассказчиком. И постепенно я тоже увлеклась этой историей. Собственно, ему от меня ничего не было нужно. Ну, разве сторонний взгляд. Ему нужен был кто-то, с кем спорить, на ком оттачивать будущую структуру, кто сразу скажет «бред!», а он вот возьмет—и разубедит.
В сценаристы он позвал Александра Житинского. Хотел, чтоб сценарий написал кто-то, у кого хватит чувства юмора облечь эту жуткую историю во вполне обыденную форму. Чтоб ужасная трагедия не «поперла» сразу. Это было крайне важно для Арановича, который все время твердил: «Случай-то, конечно, экстраординарный, но мировоззрение, из которого все выросло, было вполне распространенным. Почти естественным. Ну да: заведомо отправить на муки и смерть девочку, чтоб “раскрутить” потом историю ее гибели в прессе. Ну и что? Так надо! Подумаешь. Мало что ли у нас девчонок! Страна большая, не обеднеем...»
Позже я прочла сценарий. <…>
Трудно было поверить, что из этого получится что-то более значимое, чем латиноамериканское мыло.
Да, авторская изобретательность Житинского смогла увязать в этом лихом хороводе одни сюжетные концы с другими концами. Да, отличающее Арановича природное чувство достоверности обещало, что этот дикий сюжет получит качественную огранку и не будет слишком резать глаз. Но уж больно трудно было себе представить соединение подлинности фактур блокадного Ленинграда и разухабистой клюквы фабулы...
Аранович, в общем-то, рассчитывал всех удивить.
О главном он молчал. О том, что хочет делать эту работу как «кино в кино», «театр в театре». <…>
Он успел отснять только треть необходимого материала. Но и по этому «немногому» уже можно было судить о том, какой энергетики кино могло бы получиться. Мне был показан вчерне смонтированный материал. Нас в зале было трое—Аранович со своим верным «оруженосцем» Тамарой Агаджанян (они, кажется, смотрели это уже раз в десятый) и я, для которой все было внове. В материале Арановича никогда никто не мог разобраться, кроме него самого. Что получилось бы в результате – эта тайна ушла с ним в могилу. Но ощущение, что там, в материале, все кровоточит и болит, было даже в этих 45 минутах экранного времени. В том, как смотрит на гранату девочка в каске. Совсем другая девочка, не из близнецов. Это она должна была стать героиней очерка Иваницкого. Но – нелепая случайность. И «героиню» теперь вызовут «со скамейки запасных», и это будет Вера. В том, как страшно кричит и бьется в руках вертухаев полковник Соболев – Олег Янковский, только что узнавший, что именно ЕГО девочка, его Ника села сейчас в самолет с десантниками. В том, как безнадежно и отрешенно староста Чалый ждет свершения своей участи – записанной равнодушной рукой сытого борзописца, которому никого и ничего не жаль...
❤
10
💔
1
Пост от 23.07.2026 12:38
230
0
1
Но потом поняла, что это не так.
Мастера избавлялись не от друзей.
Они избавлялись от неудобной правды, которую друзья имели право высказать и высказывали.
С ними можно было соглашаться или не соглашаться, но они не молчали и их надо было выслушивать.
Эти, вошедшие в возраст классики, просто создавали вокруг себя своего рода ватный кокон, зону вечного комфорта, где нет друзей, где есть только холуи, которые с утра до вечера талдычат: «генийгенийгений»!
И вот как только эта зона вечного комфорта вокруг художника смыкалась, таланту наступал каюк.
Оставалось мастерство, опыт, а вот того внутреннего трепета, страха, что не поймут и не оценят, или еще худшего страха – «а вдруг не получится, а вдруг все увидят, что я – не гений» – вот его не оставалось.
И внезапно оказывалось, что этот внутренний сердечный тремор и был сердцевиной таланта.
А поддерживали этот тремор люди, которые в любой миг – днем и ночью – имели право сказать творцу правду.
Не всегда говорили, но имели право.
И их не стало.
А холуи – что с них взять. Они пол помоют, а сердечного волнения и трепета не возродят.
Семен Аранович был всегда – до последнего своего дня – окружен людьми, способными ему говорить правду.
Он ее терпеливо слушал, хотя кривился и ругался.
Он обижался и орал.
Но даже в своих пацанах-студентах эту страсть к правде и к праву говорения правды вслух воспитывал неукоснительно.
Он и в себе её всегда воспитывал, что тоже было не легко, но у него получалось.
И вот еще что.
Ему не дали возможности доснять фильм «Agnus Dei» – последнюю его работу. Фильм так и остался незавершённым. От него, от этого фильма, осталось всего 45 минут подмонтированного материала и короткая Юрина запись о съемках – Юра в ту пору от безработицы пошел к Семену на картину работать вторым режиссером, и впоследствии опубликовал этот свой рассказ «о фильме, которого не было».
Я этот фрагмент несостоявшегося фильма пересматривала бессчетное количество раз.
Все 45 минут показа пыталась проглотить ком в горле.
Даже не потому, что вновь увидела, какой пронзительности и человеческой мощи, какого высокого художества материал снял Семен.
А просто потому, что снова подумалось: вот, Олега Янковского уже нет. Даже по этому материалу видно, что роль в «Agnus Dei» могла бы стать фантастической силы венцом его карьеры. Не стала.
Калягину и Басилашвили ничего подобного больше даже и не предлагали. А ведь их обоих роли в этом фильме могли бы вывести на совершенно новый уровень и совершенно новый масштаб.
Витя Сухоруков ничего похожего в жизни и до того не играл, и вряд ли теперь уже сыграет – где сегодня такой материал-то взять и такого режиссера?
От того, как там играет Игорь Скляр просто дух захватывает. И тоже – ничего подобного – ни прежде, ни потом.
Кинематографическая судьба сестер Кутеповых – да что, кинематографическая, просто судьба – могла бы стать совсем иной, будь это кино завершено и показано.
Фактуры в операторской работе Володи Брылякова, в построении кадра, в работе со светом – ошеломительны.
Крохотный клочок музыки Каравайчука, вставленный в материал, пробирает до спинного мозга.
И вот смотрела я эти 45 минут подмонтированного материала, и думала: немцы, немцы за это заплатили! Благодаря немецким деньгам это было снято в год 50-летия Победы… В чёрную бесснежную зиму, с тоннами спрея и искусственного снега снималась Блокадная зима и была-таки снята.
А наши ничего не дали, у них был секвестр...
Я даже не хочу заглядывать в список снятого в 94-м-95-м и выпущенного на экран в 96-м – список фильмов, на которые деньги нашлись-таки. Не хочу заглядывать в этот постыдный список снятого и выпущенного в том году, когда не нашлось денег для Арановича, ибо страшно. Ибо хочется зарыдать в голос от горя и обиды за неснятый фильм Семена и этот «парад испорченных судеб»...
Ну да, художники обычно неласковы, скандальны, со скверными характерами, не умеют двух маток сосать, не к тому начальству прислоняются (прислоняются, чего уж там, не будем строить иллюзий!).
А в результате погибают вместе со своими фильмами.
Но теперь Семён продолжает жить уже самостоятельно.
Мастера избавлялись не от друзей.
Они избавлялись от неудобной правды, которую друзья имели право высказать и высказывали.
С ними можно было соглашаться или не соглашаться, но они не молчали и их надо было выслушивать.
Эти, вошедшие в возраст классики, просто создавали вокруг себя своего рода ватный кокон, зону вечного комфорта, где нет друзей, где есть только холуи, которые с утра до вечера талдычат: «генийгенийгений»!
И вот как только эта зона вечного комфорта вокруг художника смыкалась, таланту наступал каюк.
Оставалось мастерство, опыт, а вот того внутреннего трепета, страха, что не поймут и не оценят, или еще худшего страха – «а вдруг не получится, а вдруг все увидят, что я – не гений» – вот его не оставалось.
И внезапно оказывалось, что этот внутренний сердечный тремор и был сердцевиной таланта.
А поддерживали этот тремор люди, которые в любой миг – днем и ночью – имели право сказать творцу правду.
Не всегда говорили, но имели право.
И их не стало.
А холуи – что с них взять. Они пол помоют, а сердечного волнения и трепета не возродят.
Семен Аранович был всегда – до последнего своего дня – окружен людьми, способными ему говорить правду.
Он ее терпеливо слушал, хотя кривился и ругался.
Он обижался и орал.
Но даже в своих пацанах-студентах эту страсть к правде и к праву говорения правды вслух воспитывал неукоснительно.
Он и в себе её всегда воспитывал, что тоже было не легко, но у него получалось.
И вот еще что.
Ему не дали возможности доснять фильм «Agnus Dei» – последнюю его работу. Фильм так и остался незавершённым. От него, от этого фильма, осталось всего 45 минут подмонтированного материала и короткая Юрина запись о съемках – Юра в ту пору от безработицы пошел к Семену на картину работать вторым режиссером, и впоследствии опубликовал этот свой рассказ «о фильме, которого не было».
Я этот фрагмент несостоявшегося фильма пересматривала бессчетное количество раз.
Все 45 минут показа пыталась проглотить ком в горле.
Даже не потому, что вновь увидела, какой пронзительности и человеческой мощи, какого высокого художества материал снял Семен.
А просто потому, что снова подумалось: вот, Олега Янковского уже нет. Даже по этому материалу видно, что роль в «Agnus Dei» могла бы стать фантастической силы венцом его карьеры. Не стала.
Калягину и Басилашвили ничего подобного больше даже и не предлагали. А ведь их обоих роли в этом фильме могли бы вывести на совершенно новый уровень и совершенно новый масштаб.
Витя Сухоруков ничего похожего в жизни и до того не играл, и вряд ли теперь уже сыграет – где сегодня такой материал-то взять и такого режиссера?
От того, как там играет Игорь Скляр просто дух захватывает. И тоже – ничего подобного – ни прежде, ни потом.
Кинематографическая судьба сестер Кутеповых – да что, кинематографическая, просто судьба – могла бы стать совсем иной, будь это кино завершено и показано.
Фактуры в операторской работе Володи Брылякова, в построении кадра, в работе со светом – ошеломительны.
Крохотный клочок музыки Каравайчука, вставленный в материал, пробирает до спинного мозга.
И вот смотрела я эти 45 минут подмонтированного материала, и думала: немцы, немцы за это заплатили! Благодаря немецким деньгам это было снято в год 50-летия Победы… В чёрную бесснежную зиму, с тоннами спрея и искусственного снега снималась Блокадная зима и была-таки снята.
А наши ничего не дали, у них был секвестр...
Я даже не хочу заглядывать в список снятого в 94-м-95-м и выпущенного на экран в 96-м – список фильмов, на которые деньги нашлись-таки. Не хочу заглядывать в этот постыдный список снятого и выпущенного в том году, когда не нашлось денег для Арановича, ибо страшно. Ибо хочется зарыдать в голос от горя и обиды за неснятый фильм Семена и этот «парад испорченных судеб»...
Ну да, художники обычно неласковы, скандальны, со скверными характерами, не умеют двух маток сосать, не к тому начальству прислоняются (прислоняются, чего уж там, не будем строить иллюзий!).
А в результате погибают вместе со своими фильмами.
Но теперь Семён продолжает жить уже самостоятельно.
❤
21
💔
5
Пост от 23.07.2026 12:38
259
0
1
АРАНОВИЧ.
92.
23 июля – день рождения Семена Арановича.
Создателя фильмов «Летняя поездка к морю», «Торпедоносцы», «Противостояние», «Рафферти» и многих еще.
Выдающегося режиссера, с которым мы с Юрой много лет дружили, болезнь и смерть которого в 1996 году была для нас огромной личной утратой.
Вместе с бессменными соратницами Семена – Адой Ставиской и Тамарой Агаджанян – мы сделали о нем большую (и, как мне кажется, очень красивую – во всех смыслах) книгу «Аранович».
Сделали в 1998 году, когда всё рухнуло.
И мы – рухнули.
Но появилась эта книга, и она спасла нас тогда.
Семен с того света спас четверых близких ему людей.
23 июля 2014, когда ему было 80, я весь тот день писала о нем – вспоминала.
Перечитала сейчас эти километры собственных воспоминаний, сижу пришибленная.
Думаю о том, как я по нему соскучилась. Просто ужасно.
Ужасноужасноужасно.
Мы долгие годы приятельствовали, а подружились близко, по-настоящему, после разрыва с Германом, и нашего, и его.
И мы, и он, очень мучились и этим разрывом, и причинами этого разрыва, мучились молча, и сошлись так близко, думаю, именно поэтому.
Мы друг другу не могли его заменить, но дружба наша стала для нас троих – Семена, моего мужа и меня – чем-то вроде лекарства.
Вообще, когда дружишь с человеком, когда перезваниваетесь по утрам и вечерам, встречаетесь чуть не ежедневно, когда вместе выпиваете и болтаете обо всем на свете – о пустяках и о важном, о жизни и об искусстве, о друзьях и врагах – как-то не думаешь о громадной разнице в возрасте и о том, что вот, ты – и рядом великий человек.
Как-то думаешь совсем о другом, и говоришь ему «ты», и орешь в спорах, и говоришь ему «не пори херню», и он тоже орет и обижается, и говорит тебе «дура», а потом вы оба приходите к выводу, что вы оба гении…
Ну, как-то так.
А потом включаешь телевизор, и там – его кино, и ты рыдаешь, и звонишь ему, и кричишь в трубку: «Семен, твою мать, Сенька, ё-моё, ты хоть знаешь, кто ты таков?»
И буквально слышишь, как он польщенно улыбается на том конце провода, и ждет комплиментов, потому что любит комплименты, и ты говоришь ему их, в самых превосходных степенях, и снова слышишь, что он счастлив…
А потом как-то оказывается, что он – начальник, и его все ненавидят, и на него все катят бочку, и лаешься с друзьями-приятелями, доказывая, что нет, вы неправду говорите, вы не понимаете. Хотя знаешь, что кое-что, конечно, правда, и что лучше бы он этого не делал.
Но он твой друг, и вокруг него близких становится всё меньше, и уж всяко ты не будешь тем, кто нанесет ему еще один удар и не будешь тем, кто спрячется в кусты под напором общественного мнения.
Потом он снимает великий фильм - на немецкие деньги. А русских денег так и не дали. И фильм не окончен, и уже не будет окончен, и этот немыслимой силы удар вы переживаете вместе. Хотя и по-разному...
А потом он болеет, и ближний круг сужается еще сильнее, и внезапно обнаруживаешь, что в этом ближнем его круге остались только самые верные. Семья, Тома, Ада, Юра Клепиков, мы с Павловым, и А.А. Собчак.
Потом он умирает, и все сразу забывают и про то, как травили его, и про то, как убили… Делают вид, что ничего этого как бы и не было...
Хотя – всё было, и я даже спустя 30 лет помню каждого, поименно.
И еще про одну вещь не могу не сказать.
Я давно уже заметила, что с почти каждым крупным художником, вступившим в пору серьезной зрелости, происходит одна ужасная вещь.
Он начинает избавляться от старых друзей.
Хоть со скандалом, хоть тихо и незаметно – но избавляется.
Это на моих глазах происходило многажды. Не счесть случаев.
И, одновременно, что-то невероятно важное, любимое и прекрасное, исчезало в творчестве такого человека.
Какие-то внутренние струны, от которых дрожало сердце, и переполняло счастье, даже если произведения были трагическими.
А потом они, произведения этих художников, становились вдруг ватными, плоскими, скучными...
Ну, в общем, одновременно с исчезновением друзей, как-то внезапно исчезал и талант.
Я эти вещи друг с другом никогда не связывала, думая, что талант просто «износился» и усох, чисто по возрастному принципу.
92.
23 июля – день рождения Семена Арановича.
Создателя фильмов «Летняя поездка к морю», «Торпедоносцы», «Противостояние», «Рафферти» и многих еще.
Выдающегося режиссера, с которым мы с Юрой много лет дружили, болезнь и смерть которого в 1996 году была для нас огромной личной утратой.
Вместе с бессменными соратницами Семена – Адой Ставиской и Тамарой Агаджанян – мы сделали о нем большую (и, как мне кажется, очень красивую – во всех смыслах) книгу «Аранович».
Сделали в 1998 году, когда всё рухнуло.
И мы – рухнули.
Но появилась эта книга, и она спасла нас тогда.
Семен с того света спас четверых близких ему людей.
23 июля 2014, когда ему было 80, я весь тот день писала о нем – вспоминала.
Перечитала сейчас эти километры собственных воспоминаний, сижу пришибленная.
Думаю о том, как я по нему соскучилась. Просто ужасно.
Ужасноужасноужасно.
Мы долгие годы приятельствовали, а подружились близко, по-настоящему, после разрыва с Германом, и нашего, и его.
И мы, и он, очень мучились и этим разрывом, и причинами этого разрыва, мучились молча, и сошлись так близко, думаю, именно поэтому.
Мы друг другу не могли его заменить, но дружба наша стала для нас троих – Семена, моего мужа и меня – чем-то вроде лекарства.
Вообще, когда дружишь с человеком, когда перезваниваетесь по утрам и вечерам, встречаетесь чуть не ежедневно, когда вместе выпиваете и болтаете обо всем на свете – о пустяках и о важном, о жизни и об искусстве, о друзьях и врагах – как-то не думаешь о громадной разнице в возрасте и о том, что вот, ты – и рядом великий человек.
Как-то думаешь совсем о другом, и говоришь ему «ты», и орешь в спорах, и говоришь ему «не пори херню», и он тоже орет и обижается, и говорит тебе «дура», а потом вы оба приходите к выводу, что вы оба гении…
Ну, как-то так.
А потом включаешь телевизор, и там – его кино, и ты рыдаешь, и звонишь ему, и кричишь в трубку: «Семен, твою мать, Сенька, ё-моё, ты хоть знаешь, кто ты таков?»
И буквально слышишь, как он польщенно улыбается на том конце провода, и ждет комплиментов, потому что любит комплименты, и ты говоришь ему их, в самых превосходных степенях, и снова слышишь, что он счастлив…
А потом как-то оказывается, что он – начальник, и его все ненавидят, и на него все катят бочку, и лаешься с друзьями-приятелями, доказывая, что нет, вы неправду говорите, вы не понимаете. Хотя знаешь, что кое-что, конечно, правда, и что лучше бы он этого не делал.
Но он твой друг, и вокруг него близких становится всё меньше, и уж всяко ты не будешь тем, кто нанесет ему еще один удар и не будешь тем, кто спрячется в кусты под напором общественного мнения.
Потом он снимает великий фильм - на немецкие деньги. А русских денег так и не дали. И фильм не окончен, и уже не будет окончен, и этот немыслимой силы удар вы переживаете вместе. Хотя и по-разному...
А потом он болеет, и ближний круг сужается еще сильнее, и внезапно обнаруживаешь, что в этом ближнем его круге остались только самые верные. Семья, Тома, Ада, Юра Клепиков, мы с Павловым, и А.А. Собчак.
Потом он умирает, и все сразу забывают и про то, как травили его, и про то, как убили… Делают вид, что ничего этого как бы и не было...
Хотя – всё было, и я даже спустя 30 лет помню каждого, поименно.
И еще про одну вещь не могу не сказать.
Я давно уже заметила, что с почти каждым крупным художником, вступившим в пору серьезной зрелости, происходит одна ужасная вещь.
Он начинает избавляться от старых друзей.
Хоть со скандалом, хоть тихо и незаметно – но избавляется.
Это на моих глазах происходило многажды. Не счесть случаев.
И, одновременно, что-то невероятно важное, любимое и прекрасное, исчезало в творчестве такого человека.
Какие-то внутренние струны, от которых дрожало сердце, и переполняло счастье, даже если произведения были трагическими.
А потом они, произведения этих художников, становились вдруг ватными, плоскими, скучными...
Ну, в общем, одновременно с исчезновением друзей, как-то внезапно исчезал и талант.
Я эти вещи друг с другом никогда не связывала, думая, что талант просто «износился» и усох, чисто по возрастному принципу.
❤
19