Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Утром уже улетать, а у меня еще конь не валялся. Сборы даже не начаты, и на всё про всё осталось 8 часов.
Сегодня спала всего часа четыре, потому что рано утром надо было мчаться чистить пёрышки (в Черногории пёрышки не почистишь - там их, скорее, выщиплют без остатка).
Ленинградская привычка не выбрасывать продукты для меня всегда оборачивается предотъездными подъедалками.
По принципу: последние четыре картошки сварить, при варке запихать в кастрюлю весь несъеденный чеснок, в варёную картошку сбросить всю недоеденную сметану, оливки и соленые грибы, и, вытаращив глаза, трескать это всё.
Сожрав это всё, похвалить себя: молодец!
А на завтрак оставить кусок хлеба с сыром.
Попросить Св. Иоанна Предтечу, чтобы завтра (то есть, уже сегодня) - без приключений.
Собирать много, укладывать надо плотно и тщательно, и потому лечь спать уже не удастся: досплю в самолёте.
Немножко недопитого открытого коньяка разлить в маленькие стограммовые бутылочки, в надежде стрескать часть из них в аэропорту, а оставшуюся часть - на пересадке.
Выбрасывать эти бутылочки потом будет смертельно жалко, но не тащить же их пустые с собой!
Уф.
Теперь можно передохнуть и собирать вещи по списку (который еще надо написать).
Ой, еще же надо загрузить в телефон всю хренову тучу билетов и посадочных талонов...
И решить твёрдо - в чём повезу ручную кладь: в S-чемодане или в кейс-пилоте.
И, потом - прилетев - обнаружить, что самое необходимое всё-таки забыла.
Нет, в нынешние времена - проще застрелиться, чем собраться куда-то уезжать...

Подарок на ДР от друга!

Дорогие мои друзья, близкие и далекие, и просто знакомые и незнакомые люди, все кто поздравил меня с днём рождения в чате или в личке, по телефону или лично, пожелал мне хорошего (всего и столько, что если начнет исполняться, то я стану бессмертной) всем вам огромное спасибо!
От всего сердца благодарю за поздравления, за добрые слова и пожелания, за хорошее отношение! Могу заверить вас, что каждое ваше поздравление я прочла, и на каждое - зарделась от удовольствия!
Я всякий раз удивляюсь тому, как много людей хорошо ко мне относятся, и без кокетства говорю - я не знаю, чем я это заслужила, правда.
Но со всей искренностью могу сказать, что мне это невероятно приятно, и вы все каждый мой день рождения превращаете в день моего непрерывного улыбания - с каждым новым поздравлением, с каждым словом.
Спасибо вам за это.
Вы даже не представляете себе, как эти ваши поздравления и добрые слова украшают мою жизнь!
Я вчера заснула, начав в ночи отвечать на поздравления, сегодня проснулась - и снова отвечаю (и долго мне еще отвечать!)
Эти ваши поздравления - моё любимое чтение в году, дающее запас хорошего настроения и сил для того, чтобы прожить год до следующего ДР.
Я вас всех люблю.
Правда-правда. ❤️

Пушкин. 227.

НАШЕ ВСЁ.
Я в лицо и мигом всегда, с первого взгляда, распознавала и тех, кто его любит, и тех, кто считает, что «это всё ваш нафталин».
Без единого слова.
Они могли быть одинаково одеты, выглядеть похоже, вообще быть почти одинаковыми.
Но, сама не знаю что, подсказывало мне всегда и безошибочно: этот мой – этот не мой.
Я не испытываю ко вторым даже неприязни, – нет причин.
Просто они сразу становятся для меня невидимками.
И я не раз замечала, что я для них – тоже невидимка.
Потому что мы не сходимся в главном, в том, что и делает каждого из нас друг для друга или видимыми, или невидимыми...
Что-то невыносимое, какая-то невозможная влюбленность, и тоска по несбыточному посещает меня в этот день каждый раз.
Я скучаю по нему – как по живому, как по кому-то, кого давно знаю и люблю.
Я люблю в нем всё – и его горячность, и его снобизм, и его грамматические ошибки: «плотют» (это даже Гоголь вышутил в «Ревизоре»)...
Про него говорили, что был он высокомерен и не терпел амикошонства. И это мне тоже в нём страшно импонирует – то, что он жил, зная себе цену, и совершенно не зависел от сторонних оценок.
Меня совершенно не волнует его растасканность на цитаты.
В конце концов, «первый человек, сравнивший женщину с розой, был поэт; второй – пошляк!». Он был первый.
Он жил наотмашь, и погиб, защищая свою любимую женщину и свою честь.
Он умирал в мучениях от не слишком серьезной по нынешним временам раны, молча, без стонов, блюдя свое невероятное достоинство до последней минуты.
Он был невероятным во всём.
Его стихи хорошеют с каждым годом, и от того, что кто-то этого не в силах понять, хуже не ему, а «кому-то».
Его не раз пытались оболгать – в исследованиях, в литературе, в театре и в кино.
Раньше – пытаясь представить его (из самых лучших побуждений) напыщенным самодовольным дураком, сейчас (тоже из самых лучших побуждений), вульгарным полудурком, бубнящим бездарный рэп, ну, или публикуя под его именем собственные пошлые вирши «на злобу дня».
Но ему – настоящему – на это всё начхать: он остался в своих текстах, которые уже никто не сможет испортить, он остался в своей жизни, которую никто уже не сумеет переписать, и в своей смерти, которая опошлению не поддается.
А, впрочем, всё это пустое.
Ему сегодня 227 лет, и еще полно на свете тех, кто любят его на грани сердечной боли.
Не «было бы», а есть. Потому что для меня он живой, и я каждый февраль почти физически чувствую, как больно и трудно ему было умирать...
Это главное.
Я однажды прочла у кого-то в ленте, что сегодня «от его портретов и стихов будет просто тошнить»…
Прошу прощения, уважаемые, но «тошнит» – это от ваших портретов и ваших стихов.
А от того, что его вспоминают всего два раза в год – плакать хочется.
Вспоминали бы чаще – жизнь могла бы быть и получше.
Хотя бы потому, что вместе с ним вспоминали бы и подзабытое слово «честь».
Exegi monumentum
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.
21 августа 1836

Мои Даша и Саша.