Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Я не мистик, но есть определённое излучение той силы, которую отдаёт художник, работая над картиной иногда много лет. Это насыщение передаётся только при прямом контакте. То же с музыкой. Слушать музыку в концертных залах и её воспроизведение даже на самом новейшем носителе – это несравнимо по воздействию. Я уже не говорю о той части общества, которая читает дайджесты и выжимку из «Войны и мира» на сто страниц. Вот с этим укорочением, уплощением и обеззвучиванием человечество будет жить, боюсь, долго. Необходимо будет снова воспитать в человеке понимание, что ему необходим сам подлинник как живой источник, чтобы сохранять полноценный тонус эмоциональной жизни. Власть технологий приведёт к тому, что всё будет исчерпываться получением информации, но будет ли уметь человек грядущего читать глубину, понимать суть, особенно там, где она не явна? Или он не увидит ничего, например, в суриковской «Боярыне Морозовой», кроме фабулы: на санях увозят женщину, поднимающую свой знак веры, а кругом народ. Но почему сани идут из правого угла в левый верхний? Между тем это не просто так, Суриков долго над этим работал и почему-то сделал так, а не по-другому. Будут люди задумываться над тем, почему тот или иной портрет профильный, а не фасовый? Или почему, например, фон просто чёрный? Чтобы содержание искусства было доступно людям будущего, надо смотреть на великие картины, надо читать великие произведения – они бездонны. Великая книга, будучи перечитанной, на каждом новом этапе жизни открывает вам свои новые стороны. Я пока знаю тех, кто перечитывает великие книги. Их ещё много. Но всё больше будет людей, кто никогда не станет перечитывать ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гёте, ни Томаса Манна. Понимание поэзии тоже уходит. Думаю, в будущем только редчайшие люди будут наслаждаться строками «На холмах Грузии лежит ночная мгла…». Я не могу предвидеть изменения во всей полноте, как не могла предвидеть интернет. Но знаю, что необходимость в искусстве, вот в этом эстетически идеальном типе деятельности человеческой, снова наберет силу – но мы пока не знаем, в какой форме. И знаете, из чего я делаю такой вывод? Из того, что люди – вы, я, много ещё людей – они продолжают рисовать пейзажи, писать стихи, пускай неумелые и незначительные, но эта потребность есть. Маленький ребёнок всегда начинает рисовать маму – сначала вот этот кружочек и палочки, потом, когда сможет, он напишет «мама», а потом нарисует рядом домик, потому что он в нём живёт. Потом он сам сочинит песенку, потычет пальчиком в клавиши и сыграет мелодию. Первобытный человек лепил Венеру с мощными формами, как Землю, которая рождает. Потом она превратилась в Венеру Милосскую, в Олимпию и Маху. И пока у нас будут две руки, две ноги, пока мы будем прямоходящими и мыслящими, потребность в искусстве будет. Это идёт от человеческой природы с начала времён, и всё будет так, если её, конечно, не искорежат совсем. А пока не появились зелёные листочки, пока не видно новых Рублёва, Леонардо, Караваджо, Гойи, Мане, Пикассо, огорчаться не надо – человечество создало столько великого, что и нам с вами хватит вполне, и вообще всем. Так получилось, что моя специальность подразумевает историческое видение. И в истории уже бывали такие моменты, когда всё подходило, казалось бы, к финальной точке, но потом вдруг появлялись новые люди и что-то происходило. На это и следует надеяться. Потому что сейчас уж слишком явственна индифферентность по отношению к искусству. Культуре не помогают. Не помогают даже умереть. Просто совсем игнорируют. Но многие при этом делают очень умный вид и непрерывно кричат: духовность, духовность. Но нельзя же свести духовность только к религиозному мироощущению. Как нельзя не понимать, что плохое образование, несмотря на интернет, только добавляет хрупкости цивилизации в целом…». Culture Connection *Из лекции Ирины Александровны Антоновой.*

Время от времени я вывешиваю у себя на странице этот текст. Каждый раз причина другая, не прошлогодняя, а текст один и тот же. Эта старая мудрая женщина сумела выразить в нём всю горечь и печаль, которую я испытываю постоянно – просто по разным поводам и с различной степенью остроты. И чем чаще я пытаюсь убежать от реальности, которая настигает меня повсюду, даже дома, – тем чаще вспоминаю этот её текст. Она тоже жила с этим ощущением: «Разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала, то есть искусства как высокого примера, к которому надо стремиться, сознавая всё свое человеческое несовершенство...». Но она была единственной, кто сформулировал это так ясно и так жёстко. ********** «Меня часто спрашивают, что такое – «Чёрный квадрат» Малевича. Я отвечаю: это декларация – «Ребята, всё кончилось». Малевич правильно тогда сказал, суммируя глобальную деформацию и слом, отражённые прежде в кубизме. Но ведь трудно с этим смириться. Поэтому и началось: дадаизм, сюрреализм, «давайте вещи мира столкнём в абсурдном сочетании» – и поскакало нечто на кузнечиковых ножках. И дальше, и дальше… уже концептуализм, и проплыла акула в формалине. Но это всё не то, это упражнения вокруг пустоты: чего бы такого сделать, чтобы все удивились и не обсмеяли бы. Больше того, начиная с XVIII века, начался глобальный процесс, который я называю «Гибель богов» – недаром есть такая опера у Рихарда Вагнера. Потому что этот фактор – мифологический – перестал быть главным содержанием и оказывать влияние на пластические искусства. Можно писать «Явление Христа народу» и в тридцатом столетии, но это время, время известного нам великого искусства, кончилось. Мы видим, как разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала, то есть искусства как высокого примера, к которому надо стремиться, сознавая всё свое человеческое несовершенство. Возьмите Достоевского. Его Сонечка в совершенно ужасающих обстоятельствах сохраняет ангельскую высоту духа. Но в новом времени, а значит, и в искусстве Дух становится никому не нужен. Поскольку искусство, хотите вы этого или нет, это всегда диалог с миром. А в мире и сейчас, и в обозримом грядущем осталась только реальность как стена, как груда кирпичей, которую нам и показывают, говоря: вот это искусство. Или показывают заспиртованную акулу, но она вызывает только отвращение, она не может вызвать другое чувство, она не несёт ничего возвышенного, то есть идеала. Как выстраивать мир при отсутствии идеала? Я не пророк, но мне ясно: то, что сейчас показывают на наших биеннале, это уйдёт. Потому что консервированные акулы и овцы – это не художественная форма. Это жест, высказывание, но не искусство. Пока ещё есть – и он будет длиться долго – век репродукций, век непрямого контакта с художественным произведением. Мы даже музыку слушаем в наушниках, а это не то же самое, что слышать её живьём. Но репродукция ущербна, она не воспроизводит даже размера, что уж говорить о многом другом. Давид и его уменьшенный слепок – это не то же самое, но чувство «не то же самое», оно потеряно. Люди, посмотрев телевизионную передачу о какой-либо выставке, говорят: «Зачем нам туда идти, мы же всё видели». И это очень прискорбно. Потому что любая передача через передачу абсолютно не учит видеть. Она в лучшем случае позволяет запечатлеть сюжет и тему. Постепенно люди отвыкнут от прямого общения с памятниками. К сожалению, несмотря на туризм и возможность что-то посмотреть, новые поколения всё больше будут пользоваться только копиями, не понимая, что есть огромная разница между копией и подлинным произведением. Она зависит от всего: от размеров, материала, манеры письма, от цвета, который не передаётся адекватно, по крайней мере, сегодня. Мазок, лессировка, даже потемнение, которое со временем уже входит в образ, мрамор это или бронза, и прочее, прочее – эти ощущения окончательно утеряны в эпоху репродукций.

Постновогоднее. «Если хочешь жить в уюте - водку пей в чужой каюте!». Флотская мудрость.

Я далеко не всегда могу найти правильные ответы на поставленные вопросы. Но голова у меня так устроена, что я умею задавать правильные вопросы, и отчетливо вижу, когда вопрос поставлен неправильно. Вроде, ничего особенного: условно говоря – простая перестановка слов в вопросе, или одно слово заменено на почти точный синоним, но вопрос моментально становится «неправильным». Вот именно это «почти» сразу уводит в сторону от сути предмета. Я довольно часто это замечала за людьми, еще учась в школе. Достаточно было в вопросе поменять «почему» на «зачем», и ответ моментально напрашивался сам собой, а пока человек спрашивал «почему», суть от него ускользала и ответ не находился. Некоторые меня из-за этого считали чокнутой, а немногие принимали эту мою безобидную особенность как некую данность, их это не смущало. Мне Павлов часто говорил: «Переформулируй мне вопрос, а то ответ не сходится». Я переформулировала, и ответ сходился. И еще у меня подруга есть. Она очень умная и, что особенно существенно, мозги у неё математические. Так вот: она прочла мой текст про «спасителя Отечества», и задала мне «правильный вопрос». И сразу же получился правильный, хоть и очень неожиданный ответ. Я до сих пор в некотором онемении. Я поняла, что сама иногда боюсь двигаться в сторону правильных ответов, и словно нарочно сама себе задаю «неправильные» вопросы. И ведь вижу, что они неправильные, но упорствую. И вот сейчас вдруг догадалась, почему: чтобы не получить те ответы, которых сама боюсь. P.S. Я иногда пишу туманно и «загадочно», но это, во-первых, потому, что порой сама очень боюсь кого-нибудь натолкнуть на правильный вопрос. А еще пуще боюсь получить правильный ответ. Иной раз лучше совсем ничего не знать, чем видеть «хвост слона или ногу слона», и думать, будто «слон – это веревка, или слон – это колонна». И, главное: когда мне какая-то мысль в голову приходит, мне надо быстро её записать, так что соцсеть для меня – что-то вроде дневника: пишу для себя, ну, и почему бы людям не почитать. Но вот беда: бывает, я со временем сама забываю, что именно я «зашифровала», и потом, перечитывая, оказываюсь в таком же недоумении, как и мой читатель, который прочитав эту мою «зашифрованную абракадабру», крутит пальцем у виска, и думает, что у меня случилось временное помутнение рассудка. 😝

Давно – лет 10 назад тому написала: «В старом фильме Сельянова и Коновальчука «Духов день», который как-то довольно бесшумно прошёл и в своё время, несмотря на то, что главную роль в нём сыграл Шевчук, а ныне фильм этот прочно забыт и его уже почти никто не видел, а зря. Там много – не только про день вчерашний, а и про нас нынешних – объяснено. Да вот, хотя бы, эпиграф к фильму: «Говорят, когда-то цыгане вышли из Индии, влекомые великой целью. Но пока они шли этой долгой дорогой, цель по пути забылась. Так теперь и идут – без цели...» Я часто думаю о том, что человечество развивалось медленно и трудно, шаг вперед – два шага назад. Но всегда – на протяжении тысячелетий – движение это в итоге было всё равно вперёд. К разумному, к прекрасному, к гуманному, к честному. И никакие отступления в сторону и назад это поступательное движение не могли остановить или прочно повернуть вспять. Направление оставалось неизменно. Поколебавшись несколько десятков (а иногда – сотен) лет, движение всё равно шло туда, куда нужно. Видимо у человечества была какая-то цель, и оно двигалось туда неуклонно, сквозь все препятствия. И знало, что времени у него еще много, можно даже на сотню-другую лет и притормозить. Я только сейчас начала понимать, что это была за цель. Никем не сформулированная, скорее всего, даже не осознаваемая. Человечество стремилось к совершенству. Я не могу сказать, когда произошло изменение этой цели – в 18-м ли веке, когда её первыми отринули французы, в 19-м ли, когда Нечаев, а за ним народовольцы захотели «весь капитал сразу» – правда, не знаю, и врать не стану. И тогда, постепенно разгоняя свой маховик, время стало ускоряться: кто не успел – тот опоздал. Ныне оно несется вскачь, и вещи, на которые прежде нужны были эпохи, сегодня совершаются за часы. Спрашиваю себя: почему так? И понимаю, что прежде мир, разделенный бесконечными расстояниями, распрями, болезнями, религиями, всеобщей ксенофобией – всё же каким-то непостижимым образом воспринимал себя как человечество. Сегодня – перестал. «...Когда-то цыгане вышли из Индии, влекомые великой целью. Но пока они шли этой долгой дорогой, цель по пути забылась...»

А написала я сейчас про это всё потому, что писала другой текст. Совсем по другому поводу. И совершенно мимоходом затронула одну странную проблему. Клянусь, я даже не планировала эту историю со «странной проблемой» развивать. Просто отметила сам факт странности. Комп внезапно «моргнул», и текст мой немедленно «растворился в пространстве». И автосохранение почему-то не сработало.

Про моё бесконечное любопытство и опасную любознательность. Всякий раз, когда я начинаю интересоваться каким-то непонятным или аномальным явлением – википедия и куча просвещенных авторов немедленно атакуют меня воплями про «теорию заговора». Но этим, в результате, они добились от меня лишь одного: как только я читаю про что-то, будто это «теория заговора», – я немедленно начинаю копать в этом направлении, понимая, что меня почему-то хотят остановить. Ну, мне просто интересно. Копаю, и, как правило, утыкаюсь в тупик. Но сеть не то место, где можно скрыть следы – и следы остаются. Но, похоже, тем, кто пытался пройти по этим следам, уже «поотрывали руки». И еще, когда я писала свой давний-предавний (оплаченный, но не пошедший в работу) сценарий про Афон и Аненэрбе, я тоже всё время утыкалась в эту стену. Но как только (совсем чуть-чуть) у меня там забрезжил свет (я кое-что накопала – вернее, даже не накопала, а просто догадалась) – сценарий в работу не пошёл, и было сделано всё, чтобы я его больше никому не предлагала. Я, кстати, парочке моих очень умных друзей давала этот сценарий почитать, – даже стесняюсь тут приводить слова, в которые они облекли свои отзывы. И это были люди, совершенно не склонные к выражениям в превосходных степенях, даже напротив – склонные к уничижению. Один из них начал читать этот сценарий в придорожном кафе (он ехал на машине из пункта А в пункт Б, между которыми было 3 часа езды, так вот, он так и не вышел из этого придорожного кафе, пока не дочитал всё до конца). Еще в моей жизни был другой сценарий – совершенно гениальный, футурологический – про «иерихонские трубы» и вострубивших ангелов (и катастрофические результаты этого «вострубления») – этот сценарий попал ко мне в руки очень давно и меня совершенно потряс. Там, кстати, совсем краешком тоже был затронут сюжет про Шамбалу и Аненэрбе. Организация, в которой я тогда работала, по моей наводке купила у автора права на три года, но тут немедленно случился 91-й год, и фильм реализовать не удалось. А это было бы прорывом в человеческой мысли – похлеще всякой «Матрицы». Но удивительно было даже не это. У меня было 2 машинописных экземпляра этого сценария, предоставленных мне автором. Один из них (как художественное обеспечение потраченных на покупку немалых денег) остался в архиве компании, а второй – у меня в руках, как у главного редактора. Оба экземпляра «бесследно растворились» в пространстве. Студийный – был выброшен вместе с архивом (сразу после этого начались ужасные беды у руководителя организации, и живым он уже из этих бед не вышел, а его архив был уничтожен), а мой просто исчез. Вот у меня, которая никогда не выбрасывает вообще ни одной бумажки, если там записана хоть какая-то информация, – бесследно испарилась лежавшая дома рукопись, толщиной в Библию. Но и не это самое поразительное. Последний экземпляр остался у автора. Так вот, он тоже «бесследно растворился в пространстве». Я лет через 5-7 снова нашла людей, готовых снять это кино. Именно тогда начались поиски этого сценария. Ни одного экземпляра его не осталось (он был напечатан на пишущей машинке), потому что автор его у себя не смог найти. Не смог найти даже рукописных черновиков. Он на тот момент уже был очень знаменит, востребован и очень успешен, сценарий (с моей лёгкой руки) уже был однажды им продан, и ему проще было озаботиться написанием нового сценария, чем поисками старого. Можете ржать надо мной сколько угодно, но какая-то невидимая рука буквально «стёрла ластиком» этот сценарий с поверхности земли. Кстати, сценарий как раз и был про эту «невидимую руку, стирающую вещи с поверхности земли», если вдруг люди нечаянно на эти вещи наткнулись и стали про них думать. Поэтому я довольно давно перестала обращать внимание на любые насмешки, когда я вдруг что-то начинаю «копать». У меня странное чутьё на то, что копать не надо. А я, как дура, вечно лезу и лезу в одни и те же запертые ворота, на которые специально для меня мироздание повесило громадный амбарный замок.