Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Марчелло Мастроянни. 102.

…Подоконник на лестнице в Доме кино, я сижу, болтая ногами, рядом с Марчелло Мастроянни, с которым нас дня три тому назад познакомили, оба уже несколько на кочерге, он рассказывает какие-то байки, заставляющие меня валяться от хохота. Ждем Пашу Лебешева.
…Мимо пробегают люди, подсаживаются к нам на подоконник. Я ревниво берегу Марчелло «для себя» и потому быстро и жестко отшиваю желающих примкнуть к компании.
По лестнице бежит какой-то лохматый-бородатый, до бровей заросший хиппи в годах, тормозит, заговаривает с Марчелло по-английски, густо пересыпая речь итальянскими словечками. Я сразу перестаю понимать, о чем разговор, потому что они, во-первых, тарахтят быстро-быстро, а, во-вторых, я по-итальянски не знаю. Я начинаю злиться, ну и, как уже говорилось, слегка на кочерге. Поэтому потерпев это безобразие минуты три, делаю морду утюгом, и спрашиваю хиппаря: «Парень, ты куда-то шёл? Ну и иди дальше, а то опоздаешь!».
«Парень» про себя решил что-то не то, подмигнул Марчелло, и поскакал по лестнице дальше.
Марчелло говорит:
– А что, ты итальянскую еду не любишь?
– ???
– Ну, Роберт говорил, что в «России» открылся итальянский ресторанчик, где неплохо готовят, предлагал нам пойти с ним.
– Ой, я не поняла. Извини. А Роберт – это кто?
– Как кто? А еще критик! Это председатель вашего жюри, Роберт де Ниро.
Я в шоке. Марчелло хохочет.
…А потом, уже вечером, пока Паша и вся компания хлопотали вокруг ухи у костра, Марчелло сидел на траве, на берегу, босиком, подвернув брюки, смотрел на воду, курил и жевал травинку. Ему в этот момент не надо было «давать артиста», никого не надо было «развлекать», на него не смотрели особо, и он был грустный и задумчивый.
Пока не позвали за стол, к ухе и запотевшей водке…

МАРЧЕЛЛО.
Сегодня ему исполнилось 102 года – во что совершенно невозможно поверить, настолько близки и живы в памяти воспоминания о нём.
Я впервые увидела его в детстве и сразу полюбила.
Даже не помню, какой это был фильм, может быть, «Брак по-итальянски», а, может, и какой-то другой.
Но это и неважно.
Мне в ту пору нравились совсем другого склада актеры. Романтичные герои, вроде молодого Стриженова или молодого Тихонова (формата «Мичмана Панина» или «Максимки»), ну, «на худой конец» Ален Делон в роли Рокко.
А этот был какой-то не такой, и мне даже трудно сказать, чем он мне тогда запал в душу.
Он сам про себя говорил: «Я мягкотелый; практически, размазня, и внешность у меня такая же – ни то ни сё!».
А это в нежном возрасте был совершенно «не мой жанр», но вот, что-то в нем было такое, что меня заворожило.
Я за свою жизнь видела с его участием миллион фильмов, и рассказывать кому-то, что он – актер гигантского масштаба – думаю, просто глупо.
Когда я сегодня думаю о нем и его ролях, мне почему-то всё время в голову приходит слово: «Невинность».
Каких бы плутов и распутников он ни играл, как бы сам ни был плутоват и небезгрешен, но вот это качество – глубинная внутренняя, почти детская «невинность» – было присуще ему от природы. И ничего поделать с этой его «невинностью» было невозможно.
Великих актеров было много, а такой был только он.
Именно этим он был совершенно уникален и неповторим, был единственный.
Даже объяснить этого не могу, просто так чувствую.
Меня с ним познакомил любимый мой дружок (не смею сказать – друг, это было бы наглостью, но давний и добрый приятель) оператор Паша Лебешев.
Просто говорит: «Ирка (вот, кстати, меня все всегда, даже муж, по фамилии называли, она мне была практически вместо имени, а Паша – только по имени!), пошли в Дом кино обедать, я тебя с Марчеллой познакомлю!».
Ну, кто ж откажется, и пошли.
Паша-то ни по-каковски не умел, ему всегда был нужен переводчик, а тут я подвернулась (не строю на свой счет иллюзий, заметьте!).
Я по-английски тогда через пень-колоду, но бойко и нахально.
1987 год, Московский фестиваль, от звезд в глазах темно. Просто все без исключения – звезды. Что наши, что не наши. И никто на эту тему особо не парится. Ни охранников нет при звездах, ни гэбистов, красота.
И вот, значит, сидим мы с Лебешевым за его персональным столиком (он тогда был куратором ресторана Дома Кино от СК, и в ту пору кормили там офигительно: Паша контролировал строго). И мечут нам на стол всякой вкусноты не на троих – а на полк. Мы уже и выпили, и закусили, и тут вошел ОН.
И прям сразу к нам.
Хлопнулся на стул, плотоядно посмотрел на стол, на водку, на закуску, потом, удивленно – на меня.
Паша ему: «Марчелло, знакомься, это подружка моя, Ирка Павлова, ленинградская критикесса, хорошая девка, но по профессии – редкая сволочь!».
Я старательно перевожу. Марчелло оживляется: «О! Я тоже по профессии – редкая сволочь, хотя парень, в общем, неплохой!».
Я перевожу.
Они смеются, выпивают, и тут же начинают болтать, травить байки – очень смешные. Я ржу и – как могу – перевожу. Видимо, смысл передаю правильно, потому что они тоже ржут, оба. А так же выпивают и закусывают.
Я, натурально, не успеваю ни выпить, ни закусить. Но их это не смущает: им с каждой минутой делается всё веселее.
Паша произносит шикарный тост про Марчелло, и милостиво разрешает мне сперва выпить, а потом перевести (голодная, я чувствую, что начинаю быстро напиваться).
К счастью, появляются еще ленинградцы: Герман, Соломон Шустер в бабочке, Володя Кунин, да еще – сам по себе – Коля Ерёменко, переводческую миссию на себя сразу берет Соломон, и после этого я уже почти ничего не помню… Ну, так получилось. Мы потом всей толпой еще куда-то ездили догуливать (наверное, в гостиницу «Россия», потому что я проснулась именно там, в своем номере).
Но помнила, что договорились снова встретиться. И Паша нас повезет за город, на уху.

Гога. 111.

Не знаю, выдавливал ли Товстоногов из себя по капле раба, по выражению Чехова. Но то, что он выдавливал раба, скота, жлоба из своих зрителей, из общества – это совершенно для меня очевидно. Я это на себе испытывала. Ты приходил в его театр кем угодно, а уходил – человеком с тоской по идеалу. Я именно там понимала, как нигде, что культура – это система табу. Что есть вещи, которых нельзя делать, да и все тут. А если хочется так, что невмоготу – поступай, как толстовский отец Сергий – руби себе палец. Очень, знаете ли, отвлекает от недостойных желаний!
Поколение, выросшее на спектаклях Товстоногова, эти табу порастратило. Много лет растрачивали, трепали, избавлялись от этих табу для собственного удобства – но, к счастью, так и не избавились до конца. Потому что это было вколочено в людей гвоздями, выкованными режиссером Георгием Александровичем Товстоноговым в Ленинградском Академическом Большом Драматическом театре.

А «Мещане» Товстоногова - это был спектакль не просто великий, но программный. Спектакль из той категории, что делают репутацию не только режиссеру, но театру в целом. Пришел Георгий Александрович, посмотрел. И сказал: «Ну что ж, переносите на большую сцену». Стали репетировать на большой сцене, и обнаружилось: на большой сцене спектакль разваливается. Георгий Александрович делает несколько ключевых поправок, меняет акценты, и вместо авангардного спектакля буквально на глазах вдруг родилась трагедия.
В общем, на афише режиссером-постановщиком значился уже Товстоногов. «История лошади» стала хитом сезона. Розовский, естественно, был не в восторге от происшедшего… И многие молодые критики (и я в том числе) считали всю эту историю неблаговидной. Но Розовский потом сам поставил этот спектакль в другом театре. И тогда всем все стало ясно. И мне тоже. И я перестала восклицать: «Как не стыдно – красть спектакль!»
Вообще, Товстоногов был на тот момент главным режиссером страны, нравится это кому-то или нет. При том, что одновременно с ним работали и Эфрос, и Любимов, и Ефремов.
Товстоногов на сцене БДТ создал не просто уникальный художественный мир, полный невероятных режиссерских прозрений, парадоксальных решений. Он создал фантастический мир чувств, он вырастил плеяду великих актеров. Ведь даже те, кто ушли от него, всю жизнь испытывали на себе его влияние, влияние этой потрясающей личности, наделенной какой-то нечеловеческой интуицией.
«Лента.ру»: Только ли в актерах дело?
Ирина Павлова: А как актеры-то создаются? Великие актеры создаются великими спектаклями. Не модными, не эффектными – великими. Он из любой пьесы вытаскивал нечто невероятно важное, и актеры были проводниками этого важного. Красавец Владислав Стржельчик (до Товстоногова числившийся в амплуа «актера-фрачника») играл у него древнего старика Грегори Соломона в «Цене» Артура Миллера так, что зал на каждом спектакле рыдал вместе с героем… А Светлана Крючкова – буквально задыхающаяся от любви Аксинья в «Тихом Доне»…
Я не видела спектакля «Пять вечеров» с Шарко, Копеляном, Лавровым и Макаровой. Я только слышала неполную аудиозапись. Но как же это всё должно было быть на сцене, вживую, если от старой звукозаписи буквально сердце останавливается?
Товстоногов пришел в БДТ, и первое, что сделал (в отличие от большинства других режиссеров) – поставил коммерческий спектакль. «Шестой этаж» по пьесе Жери. На него валом повалила простая публика. Спектакль многофигурный, он занял две трети труппы. Никому не ведомые артисты стали вдруг известными. После этого он делает спектакль «Сеньор Марио пишет комедию» Альдо Николаи. Никто особо не знал этого имени, этого названия. Но сам факт, что у нас поставлена итальянская пьеса, привел к тому, что все поперли в театр, как оглашенные. В театр, на спектакли которого еще совсем недавно, до прихода Товстоногова, силком никого было не загнать. Он работал с городом. Он не только спектакли делал, он еще обольщал. Он был обольститель! И вдруг – один за другим спектакли: про князя Мышкина, про семью Бессеменовых. Про легкомысленную женщину, живущую на втором этаже, к которой вся семья Бессеменовых стремится, и к которой безумно ревнует любящий и непонятый отец. Все хотят туда, к ней, где пляшут и поют, а не туда, где душно и папа все время учит. И им не жалко этого папу, а папа-то прекрасный… То же самое было с «Варварами». Спектакль получился про то, как все хотят, чтобы их любили, а сами любить не умеют… А его «Лиса и виноград» с Полицеймако в главной роли – это был какой-то потрясающий гимн свободе! Финальная фраза Эзопа «Где тут ваша пропасть для свободных людей?!» всегда сопровождалась овацией, просто ревом зала!