Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Задолбала меня привычка по десять раз покупать одно и то же - чисто из рассеянности.
Идешь мимо магазина: ой, какие грушки, давно же грушек хотелось! Ой, водички же еще надо взять! Ой, и помидорок тогда уж заодно!
Приходишь домой - а там всего этого добра - пол-холодильника.
Теперь полный.
И ведь никогда не помню, что в доме есть, чего нет.
Всю жизнь с этим мучаюсь.
А еще постоянно что-то себе покупаю на "авдругзахочется".
И никогда, никогда не хочется.
Лежит, портится.
Потом снова покупаю.
Ну, когда же я перестану это делать?

Из спора о догматизме и разумном сомнении.
Бог есть, и Он - не ты.
Вот и вся догма. Она же и Истина.
Я не беру на себя смелость думать, будто всё, что я вычитала в Тексте Писания - истина.
Ибо то, что написано и то, что прочитано - не одно и то же.

ДР Анатолия Солоницына. 92.

МЕДИУМ
ДР Анатолия Солоницына. 92.

Ленинградский кинотеатр «Аврора», я веду творческий вечер Анатолия Солоницына.
Он уже болен, это видно.
– Я на сцену с тобой не пойду. Чего я там буду сидеть, слушать, как ты мне дифирамбы станешь петь. Ты давай там стрекочи, потом фрагмент включишь, и уходи, а я выйду.
Ну и ладно, мне же легче. Отстрекотав своё, ухожу к девчонкам из кинотеатра, к накрытому столу. Толя на сцене. Его нет долго, гораздо дольше, чем мы планировали.
Наконец он возвращается.
– Ты что им там про меня наплела?
– В каком смысле?
– Почему они спрашивают, правда ли, что я экстрасенс?
Я начинаю ржать: «Да я сказала, что ты – актер-медиум!».
Он тоже хохочет.
А он и в самом деле был медиум.
Все до единого режиссеры, работавшие с ним, говорили, что ему почти ничего не нужно было объяснять. Он не просто ловил их мысль с полуслова, он делал перед камерой именно то, что они хотели, чего напридумывали у себя в голове.
Это почти никогда не совпадает: актер всё равно так или иначе подминает роль под себя, «устраивается в ней» как ему удобнее. У талантливого получается лучше, у бездарного – хуже, гениальный привносит в роль то, о чем режиссер даже и не думал. Но вот чтобы «попасть в мечту» – это крайне редко, почти никогда.
А он чуть ли не каждый раз именно что «попадал в мечту».
Лариса Шепитько сказала про него после «Восхождения»: «Он спинным мозгом чувствует то, что я хочу!».
Когда Тарковский заменил блистательного Станислава Любшина, уже утвержденного на роль Рублева, этим вот, никому не известным, мрачновато-интраветрным провинциальным актёром, он сделал это именно потому, что Солоницын «попал в мечту».
Что был бы Солоницын без Рублёва? Неизвестно. Его, по крайней мере, в то время уже знал и любил Глеб Панфилов. Что был бы фильм «Андрей Рублёв» без Солоницына? Не знаю, и знать не хочу. Просто боюсь об этом даже подумать...
Мир знал очень немного актеров, умеющих молчать в кадре.
Просто, молчать и смотреть – без суеты, не совершая никаких ужимок и прыжков, не хлопоча лицом, – совершенно не страдающих от этой бесконечно длинной паузы.
Этим актерам можно было длить паузу хоть до финальных титров, – они бы так и не шелохнулись. А ты бы так на них смотрел и смотрел – без конца.
Их единицы – масштабных и самодостаточных.
Я, например, навскидку, могу назвать пятерых, и трое из них – наши.
Это Жан Габен, Лино Вентура, Ефим Копелян, Николай Гринько и Анатолий Солоницын.
Солоницын, казалось бы, не обладал даром перевоплощения, как, скажем, Ролан Быков или Евгений Евстигнеев. Посмотреть по фото из фильмов – так, вроде, везде одинаковый.
Посмотреть фильмы – окажется, что диапазон просто феноменальный: он и титан духа, и мелкий бес, и нечеловеческий злодей, и идеальный мужчина без изъянов.
И каждый раз веришь ему безоговорочно…
В быту – человек как человек, ничего особенного. Ни красотой, ни статью не взял.
На экране – фантастической силы харизма, темперамент просто невероятный.
Как, откуда это берется, из каких глубин черпается, из какого космоса и как доносятся к нему и самые высокие, и самые низменные человеческие порывы и инстинкты, каким органом чувств он их слышит – Бог весть.
Слышит, да и всё.
И потому ни на кого не похож. Уникален.
Каждый раз думаю: откуда, откуда у нас было это сумасшедшее, невероятное богатство, просто нереальное? И куда оно вдруг делось?
Что такое унесли с собой эти ушедшие гении, что после них образовалась пустыня, которую даже оросить нечем?

В последние дни в связи с музыкосрачем в разных пабликах, раз, примерно, миллион, пришлось прочесть выражение «высокомерие профессионалов».
После миллион первого всё-таки решила не молчать, а высказаться.
Ну, во-первых, я предмет бурного обсуждения не читала и не слушала, и не планирую.
Потому и молчала, и не встревала.
Но кое-что для себя всё же приметила. И понимаю, что кабы блоггерша, создающая популярный контент, вокруг которого разгорелись все эти срачи, сидела бы не в европах, а в Москве или Санкт-Петербурге, то она, боюсь, так бы себе и сидела, и чирикала, и никто бы её особо не трогал, и никто бы за неё столь яростно не вписывался.
Ну, а раз причиной наездов и восхвалений становится не только и не столько её деятельность, а, прежде всего, её «кастовая принадлежность», то лично для меня все споры сразу становятся абсолютно неинтересны: это всё та же битва нанайских мальчиков, белых польт с небелыми польтами, а это – не мой жанр.
Но что касается «высокомерия профессионалов» – это и в самом деле интересная штука.
Я в своей жизни встречала огромное количество милейших людей, хоть профессиональных физиков, хоть филологов, хоть искусствоведов всех мастей. И разговаривать с ними почти всегда было сплошным удовольствием и цирлих-манирлихом.
Ровно до той минуты, пока кто-то «левый» не залезал «на их территорию».
И в этот прекрасный миг из любого самого милейшего человека вылезало «личико» ужасающего вида.
Если дилетант отваживался вступать с ними в споры, дилетанта размалывали в муку и закатывали катком в асфальт. Могли делать это во вполне корректных (но не менее обидных) формах, а могли и просто тяжёлым матом – по-разному.
Было ли это высокомерием?
И да, и нет.
Да – потому что, конечно, отвращение знающего к не знающему не столь велико и всеобъемлюще, как отвращение и ненависть знающего к полузнающему.
И, боюсь, это правило не знает исключений, сколько бы кто ни клялся и не божился в обратном.
Полузнающий – это, в отличие от не знающего – всегда человек, не признающий верховенства чужого знания, и знание с этим никогда не сможет смириться.
Высокомерие ли это? С точки зрения отношений «жреца» и «не жреца», возможно.
С точки зрения человека, отдавшего всю жизнь накоплению этих познаний – совсем нет. Это даже не самозащита, это защита самого дорогого, что у тебя есть.
Ибо нет ничего, столь способного разрушать уважение к знанию, столь провоцирующего коррозию знания, как полузнание.
«Рабинович напел» – и нет больше авторитета Карузо, хоть он тут соловьём испойся.
И если между двумя профессионалами в поисках истины возможны не менее, а то и более ожесточенные «бои», то между профессионалом и дилетантом бой идёт уже не за поиск истины, а за само существование истины.
Я помню, когда дилетант, модный телепопуляризатор, пользуясь этой своей телепопулярностью, выдал «А что Феллини? Феллини уже давно устарел!» – профессионалы мигом забыли все свои внутренние дрязги и распри, и стаей кинулись его грызть.
Они защищали даже не Феллини. Феллини ни в чьей защите не нуждается.
Они защищали всех не знающих от полузнания.
От массового усвоения удобной точки зрения некомпетентного человека.
От знаменитого «Пастернака не читал, но скажу!».

Во-первых, профессиональный подход с корректным использованием терминов и правильными датами тоже не гарантия, для меня очевидно что компетентность и глубина понимания предмета не обязательно идут рука об руку. Заморочить голову всякими клише, завернутыми в сложные словесные конструкции - не сложно. Я не люблю критиковать коллег, но среди известных в наших узких кругах специалистов - это тоже не редкость.
Во-вторых, очень легко скатиться в позицию, когда профессиональное знание превращается в право устанавливать границы допустимого в разговоре о музыке: священные тексты, правильное толкование, посвященные, которые знают, как следует его понимать. А значит есть непосвященные. И уже где-то неподалёку появляются еретики. Этот почти религиозный задор защитников «правильного» отношения к музыке мне глубоко несимпатичен. У многих критиков Виленской я вижу эту тенденцию. Мне вообще не близка весьма распространённая в среде музыковедов позиция «сверху вниз» или «я вас сейчас научу». Невысока цена знаний, сводящихся к “правильному” толкованию. Другое дело - помочь слушателю понять, почему это может касаться его самого, затронуть те вопросы, которые могут быть актуальны и сегодня.
Я даже не знаю, что меня больше смущает - когда разговор о музыке превращается в набор эффектных историй и готовых поверхностных объяснений, за которыми исчезает сам предмет… или когда музыка становится священной территорией, которую профессионалы должны охранять от профанов.
На видео нарезке из домашней хроники три музыковеда: Наталья Энтелис, Элла Фрадкина и Эмиль Финкельштейн. (После праздничного ужина по поводу 80-летия мамы)
11 Ноября 2019, Петербург https://www.facebook.com/reel/1429079182412368

По-моему, это гениально!
Вы обязательно видео посмотрите (я не умею из фб переносить)!
Вот так мы с Павловым все 42 года брака примерно раз в неделю разводились по поводу таких вот "бесед" о кино"!
А если собиралась еще парочка режиссер-оператор, то драка по случаю разговоров об искусстве была обеспечена! И вот именно по этой причине всякие долины и пронченки - такие же киноведы, как я - китайский император. Полина Фрадкина
Я всячески удерживала себя от поста на эту тему, я имею ввиду шум вокруг Виленской и Страдариума. Но не удержалась.
Я выросла в семье музыковедов. Все крутились вокруг музыки: от личных разборок по поводу пропавшего второго тапка до ожесточенного обсуждения причин антисемитизма, от славянофилов и западников до способов приготовления оливье - всё это каким-то загадочным образом рано или поздно сводилось к музыке. Весь дом был заполнен книгами по музыкознанию, которые можно было обнаружить везде: на кухне, в туалете, в постели.
Иногда дело доходило до серьёзных столкновений. Наши друзья и соседи по садоводству “Антракт” любили рассказывать, что крики моих родителей по-поводу какой-нибудь симфонии Шостаковича слушала вся улица. Я охотно включалась в эти страстные дискуссии. Был забавный эпизод в начале нашей совместной жизни с Юрой. Мы решили познакомить родителей и пригласили Юрину маму на дачу. Я была за рулем, моя мама сидела рядом, сзади Юра со своей. Скоростная трасса, у нас с мамой завязался спор о диссонансах и консонансах, я периодически в порыве страсти бросала руль. Мать моя тоже размахивала руками и кричала. Юрина сидела притихшая и в какой-то момент тихонечко спросила: «Сынок, из-за чего они ругаются?» Юра ответил: «Из-за диссонансов». Мама помолчала, а потом шепнула ему на ухо: «Сынок, они еба…тые, будь осторожен»
Отец учился у Михаила Друскина, которого я помню с детства. Фамилии разных выдающихся музыковедов тут и там возникали в жизни моей семьи. Например, одна из семейных баек рассказывает о том, как Богданов-Березовский напоил моих родителей на Первое мая в Доме творчества композиторов Репино, и именно благодаря этому событию, судя по всему, я появилась на свет в январе следующего года (вот такие интимные подробности;)
Кроме деятельности в профессиональном кругу - конференции, статьи и прочее, родители были настоящими популяризаторами: умели говорить о сложных вещах просто и точно. Как примеры: мамина книга «Зал Дворянского собрания», папина «Музыка от А до Я» (которая переиздается уже 30 лет), сценарии одноименных музыкальных спектаклей в Октябрьском зале, циклы лекций для детей и взрослых в Филармонии и Капелле и прочее. Они держались одного принципа - не упрощая предмет найти способ рассказать человеку без специального образования о сложных и сущностных вещах - так, чтобы они становились понятными, не переставая быть сложными. Это я к тому, что у меня точно нет претензий к популяризации музыки. Наоборот, я знаю, что нужно обладать знанием предмета, чтобы говорить просто о сложном. Но говорить просто о сложном - совершенно не то же самое, что упрощать сложное до примитивного.
И вот здесь я понимаю претензии к Виленской. Более того, понимаю причину раздражения профессиональных музыкантов. Проблема не в количестве фактических ошибок. Можно перепутать дату, термин, имя - это неприятно, но не более того, само по себе это еще мало говорит о глубоком знании предмета. Я, например, могу забыть аккорд в произведении, который играю уже 20 лет. Что меня гораздо больше смущает в ситуации с Виленской - это не просто недостаток конкретных знаний, здесь отсутствие представлений о сущностных вещах. Понимание того, как устроена музыка - это не коллекция правильных дат и терминов. Зачем, например, нам знать что-то о средневековой музыке, просто чтобы при случае блеснуть эрудицией и знанием дат и терминов? Так себе повод… Факты нужны, чтобы за ними увидеть процессы.