Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Джек Лондон. 150.

Когда люди переставали удовлетворять своё любопытство или свою страсть, начинали «хавать, что дают» или что модно, – у них исчезала самая способность испытывать эту страсть к познанию, исчезала способность испытывать удовольствие от «вкусовых ощущений познания». Мне отчего-то куда меньше нравились его Рассказы южных морей, чем истории про Клондайк. Кстати, на Клондайке я-таки побывала в 1994-м, а на Гавайях и Таити – нет. Мы с Павловым какое-то время даже собирались, но было слишком далеко и трудно добираться, и мы на это дело махнули рукой... Впрочем, один из его рассказов южных морей я вспоминаю довольно часто, и именно во взрослом возрасте. Жизненные обстоятельства сталкивают с разными людьми. И в экстремальных случаях почти всегда в памяти всплывает что-то из мировой литературы: едва ли не каждый случай, как выясняется, уже кем-то был описан более или менее близко к житейским ситуациям. Вот так, после одного телефонного разговора, у меня в голове сразу же возникли начальные строки из новеллы Джека Лондона «Под палубным тентом»: — Может ли мужчина – я имею в виду джентльмена – назвать женщину свиньей? Никто не ответил. Все давно привыкли к маленькому человечку, к его вспыльчивости и к высокопарности его речей. — Повторяю, я своими ушами слышал, как он сказал, что некая леди, которую никто из вас не знает, – свинья. Он не сказал «поступила по-свински», а грубо заявил, что она свинья. А я утверждаю, что ни один порядочный человек не может так назвать женщину. Доктор Доусон невозмутимо попыхивал черной трубкой. — Я спрашиваю вас, мистер Трелор, позволительно ли мужчине назвать женщину свиньей? Трелор, сидевший рядом с ним, растерялся при этой внезапной атаке; он не понимал, почему именно его заподозрили в том, что он способен назвать женщину свиньей. — Я бы сказал, – пробормотал он неуверенно, – что это… э… зависит от… того, какая… женщина. Маленький человечек был ошеломлен. — Вы хотите сказать, что… – начал он дрожащим голосом. — …что я встречал женщин, – перебил его Доусон, – которые были не лучше свиней, а иногда и хуже...

ДЖЕК ЛОНДОН. 150. В детстве я как-то совершенно неумеренно и без выбора читала. Читала всё, что подкладывали родители, всё, что они прятали, вообще – всё, что попадалось под руку. Читала ночью под одеялом, читала вместо того, чтобы сидеть в школе, а уж выгнать меня на улицу было вообще невыполнимой задачей. Родители мои были в отчаянии; папа, когда застукал меня с «Озорными рассказами» Бальзака (мне, кажется, лет 11 было) просто пришел в ярость. Они как-то странно меня хотели воспитать: чтоб я была хорошей скромной девочкой, и чтоб смелая была (меня папа драться сам научил, о чем впоследствии очень пожалел), и чтоб при этом была образованной и мыслящей. Как-то у них всё это вместе взятое в голове складывалось. У меня – в жизни – не очень. Я шкодничала порядочно, и довольно рано узнала много такого, что в родительское представление о хорошей скромной девочке слабо укладывалось. И тогда у папы в голове возник гениальный ход: направить мою энергию в мирное русло. В смысле, взрастить во мне мечты о приключениях и путешествиях (я в ту пору как-то совсем не читала такую литературу, сама не знаю – почему). Для этого мне лет в 11-12 были подсунуты, как бы случайно, Джек Лондон и Эрнест Сетон-Томпсон. Папина педагогика, однако, взрастила странные плоды. С одной стороны он угадал: даже когда я уже начала мусолить Кьеркегора, эти двое всё равно оставались моими неизменно любимыми писателями. С другой стороны – неуемная жажда приключений и путешествий, взлелеянная ими – не покинула меня до сих пор. Правда, опять-таки: что считать приключениями, а что авантюрами, – по сей день так и остается нерешённым вопросом. Джеком Лондоном я зачитывалась всё своё отрочество. Для меня он был просто путеводной звездой. Я лет в 13 знала наизусть все кабаки Доусона, знала, почем в Доусоне мороженые яйца, знала, почем унция золотого песка, знала, какая это драгоценность – не мороженая картофелина посреди зимы на Аляске, я знала наизусть имена всех ездовых собак и порядок их расстановки в упряжке... Я грезила путешествиями и этими суровыми, хоть и мелкими, золотоносными речушками. Но не из-за золота. Моими любимыми лондоновскими героями были Джон Месснер из новеллы «Однодневная стоянка» и Смок Беллью. Биография самого Джека Лондона мне не нравилась. Я в ней всегда чувствовала какой-то подвох. Много позже я поняла, в чем был подвох... Но я про это уже неоднократно писала в связи с биографией Хемингуэя и обожаемой мною формулой Джеймса Эйгета про «истинно сильно и истинно слабого человека»... Он для меня был не только писателем про мужество и приключения, про золотую лихорадку, про Клондайк и Доусон. Он был для меня важным источником информации про любовь, про отношения мужчины и женщины. Я его «Однодневную стоянку» выучила наизусть – столько смыслов я в ней тогда почерпнула. Ну, и, само собой, «Когда боги смеются». Это была для меня прям энциклопедия. Но внезапно оказалось, что Лондон – это не только подростковое чтение. Что он, возможно, и сам не догадываясь, заложил в текст смыслы и куда более взрослые, чем сам намеревался. Такова природа таланта: в произведение закладывается то, что хотелось, но и еще что-то, что появилось само собой, помимо воли автора. И вот во вполне наивном и несколько дидактическом сюжете про то, как двое так хотели сохранить свою страсть, что решили попросту не утолять её никогда – в этом сюжете, вернее, поверх него, у меня возникла вполне тривиальная мысль о том, что если не утолять голод, то постепенно проходит и вообще вкус к еде. Перестают работать рецепторы. Остается только тупое желание насыщения, без вкусового удовольствия, без гурманства и тонкости. Только бы нажраться. И это правило действует во всём. Так происходит усыхание таланта, так происходит распад интеллекта, так случается утрата художественного вкуса, так происходит вообще всё – если долго не утолять голод. И потом жрать что попало, только бы насытиться. Я подумала, что на своем веку наблюдала это миллион раз в самых разных формах и проявлениях.

Вспомнила про прежние духи люкс-класса и невероятной стойкости, которые наносились не каплями и не брызгами, а мазком стеклянной палочки (у моей мамы такие были), которым ничего не делалось от времени, и которые переходили по наследству от матери к дочери. А еще у мамы были две пудры – рассыпные, в коробочках, с прилагающейся к ним пуховкой, тончайшие – розовая дневная и бежевая вечерняя. У них не было срока годности. То есть, ими можно было пользоваться всю жизнь, пока не истратятся. И ни консистенция, ни запах их не менялись никогда. Вспомнила духи моей школьной юности – арабскую «Клеопатру». Я уже после института, переезжая на новую квартиру в Ленинграде, обнаружила в своих плюшкиных завалах треть флакона – еще со школьных времен не выброшенных. Они пахли точно так же и держались на одежде ровно столько же – то есть, почти вечно... И вдруг остро ощутила почти тоску по прежним вещам – по обуви, которой сносу не было, по чистошерстяной и чистошёлковой одежде, по тяжёлым холодильникам с округлыми формами (они были вечные и кажутся мне очень красивыми), по прекрасным автомобилям, на которых можно было ездить без замены всю жизнь, даже по своему третьему айфону, которому уже 14 лет, а он всё как новенький, очень красивый, и заряд держит, и сеть ловит, и при падении не разбивается – вот только вотсапп и мессенджер в него не закачиваются... Я не о денежной ценности сейчас говорю. А о том, что мы сейчас любим всё менять. И не только потому, что растолстели или еще как-то изменились сами, а потому что вечная гонка за новьём. Я не так давно в Питере была в гостях у своей подруги – ей под 90. И у неё в квартире всё, как было 40 лет назад – та же старинная мебель, тяжёлые гардины, кружевные скатерти. И мне там было страшно уютно... Конечно, такую квартиру можно и сейчас собрать, «сконструировать» – но это будет неестественно, новодел – хоть и антикварный. А хочется чего-то неизменного, надёжного, основательного... Вообще, вдруг стало ужасно жаль, что выпало жить в эру стремительного потребления, и по-настоящему качественных вещей, которые бы переходили из поколения в поколение, почти не осталось... Ну, разве что, драгоценности. Да и те стали делиться на модные и не модные... Даже драгоценностям антикварно-винтажный возраст перестал добавлять ценности. Сейчас «быстротечными», «скоропортящимися» становятся не только вещи, но даже и люди. Быстро теряющими ценность. Вот, говорят, только сумки шанель с возрастом лишь дорожают...

Я не мистик, но есть определённое излучение той силы, которую отдаёт художник, работая над картиной иногда много лет. Это насыщение передаётся только при прямом контакте. То же с музыкой. Слушать музыку в концертных залах и её воспроизведение даже на самом новейшем носителе – это несравнимо по воздействию. Я уже не говорю о той части общества, которая читает дайджесты и выжимку из «Войны и мира» на сто страниц. Вот с этим укорочением, уплощением и обеззвучиванием человечество будет жить, боюсь, долго. Необходимо будет снова воспитать в человеке понимание, что ему необходим сам подлинник как живой источник, чтобы сохранять полноценный тонус эмоциональной жизни. Власть технологий приведёт к тому, что всё будет исчерпываться получением информации, но будет ли уметь человек грядущего читать глубину, понимать суть, особенно там, где она не явна? Или он не увидит ничего, например, в суриковской «Боярыне Морозовой», кроме фабулы: на санях увозят женщину, поднимающую свой знак веры, а кругом народ. Но почему сани идут из правого угла в левый верхний? Между тем это не просто так, Суриков долго над этим работал и почему-то сделал так, а не по-другому. Будут люди задумываться над тем, почему тот или иной портрет профильный, а не фасовый? Или почему, например, фон просто чёрный? Чтобы содержание искусства было доступно людям будущего, надо смотреть на великие картины, надо читать великие произведения – они бездонны. Великая книга, будучи перечитанной, на каждом новом этапе жизни открывает вам свои новые стороны. Я пока знаю тех, кто перечитывает великие книги. Их ещё много. Но всё больше будет людей, кто никогда не станет перечитывать ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гёте, ни Томаса Манна. Понимание поэзии тоже уходит. Думаю, в будущем только редчайшие люди будут наслаждаться строками «На холмах Грузии лежит ночная мгла…». Я не могу предвидеть изменения во всей полноте, как не могла предвидеть интернет. Но знаю, что необходимость в искусстве, вот в этом эстетически идеальном типе деятельности человеческой, снова наберет силу – но мы пока не знаем, в какой форме. И знаете, из чего я делаю такой вывод? Из того, что люди – вы, я, много ещё людей – они продолжают рисовать пейзажи, писать стихи, пускай неумелые и незначительные, но эта потребность есть. Маленький ребёнок всегда начинает рисовать маму – сначала вот этот кружочек и палочки, потом, когда сможет, он напишет «мама», а потом нарисует рядом домик, потому что он в нём живёт. Потом он сам сочинит песенку, потычет пальчиком в клавиши и сыграет мелодию. Первобытный человек лепил Венеру с мощными формами, как Землю, которая рождает. Потом она превратилась в Венеру Милосскую, в Олимпию и Маху. И пока у нас будут две руки, две ноги, пока мы будем прямоходящими и мыслящими, потребность в искусстве будет. Это идёт от человеческой природы с начала времён, и всё будет так, если её, конечно, не искорежат совсем. А пока не появились зелёные листочки, пока не видно новых Рублёва, Леонардо, Караваджо, Гойи, Мане, Пикассо, огорчаться не надо – человечество создало столько великого, что и нам с вами хватит вполне, и вообще всем. Так получилось, что моя специальность подразумевает историческое видение. И в истории уже бывали такие моменты, когда всё подходило, казалось бы, к финальной точке, но потом вдруг появлялись новые люди и что-то происходило. На это и следует надеяться. Потому что сейчас уж слишком явственна индифферентность по отношению к искусству. Культуре не помогают. Не помогают даже умереть. Просто совсем игнорируют. Но многие при этом делают очень умный вид и непрерывно кричат: духовность, духовность. Но нельзя же свести духовность только к религиозному мироощущению. Как нельзя не понимать, что плохое образование, несмотря на интернет, только добавляет хрупкости цивилизации в целом…». Culture Connection *Из лекции Ирины Александровны Антоновой.*

Время от времени я вывешиваю у себя на странице этот текст. Каждый раз причина другая, не прошлогодняя, а текст один и тот же. Эта старая мудрая женщина сумела выразить в нём всю горечь и печаль, которую я испытываю постоянно – просто по разным поводам и с различной степенью остроты. И чем чаще я пытаюсь убежать от реальности, которая настигает меня повсюду, даже дома, – тем чаще вспоминаю этот её текст. Она тоже жила с этим ощущением: «Разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала, то есть искусства как высокого примера, к которому надо стремиться, сознавая всё свое человеческое несовершенство...». Но она была единственной, кто сформулировал это так ясно и так жёстко. ********** «Меня часто спрашивают, что такое – «Чёрный квадрат» Малевича. Я отвечаю: это декларация – «Ребята, всё кончилось». Малевич правильно тогда сказал, суммируя глобальную деформацию и слом, отражённые прежде в кубизме. Но ведь трудно с этим смириться. Поэтому и началось: дадаизм, сюрреализм, «давайте вещи мира столкнём в абсурдном сочетании» – и поскакало нечто на кузнечиковых ножках. И дальше, и дальше… уже концептуализм, и проплыла акула в формалине. Но это всё не то, это упражнения вокруг пустоты: чего бы такого сделать, чтобы все удивились и не обсмеяли бы. Больше того, начиная с XVIII века, начался глобальный процесс, который я называю «Гибель богов» – недаром есть такая опера у Рихарда Вагнера. Потому что этот фактор – мифологический – перестал быть главным содержанием и оказывать влияние на пластические искусства. Можно писать «Явление Христа народу» и в тридцатом столетии, но это время, время известного нам великого искусства, кончилось. Мы видим, как разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала, то есть искусства как высокого примера, к которому надо стремиться, сознавая всё свое человеческое несовершенство. Возьмите Достоевского. Его Сонечка в совершенно ужасающих обстоятельствах сохраняет ангельскую высоту духа. Но в новом времени, а значит, и в искусстве Дух становится никому не нужен. Поскольку искусство, хотите вы этого или нет, это всегда диалог с миром. А в мире и сейчас, и в обозримом грядущем осталась только реальность как стена, как груда кирпичей, которую нам и показывают, говоря: вот это искусство. Или показывают заспиртованную акулу, но она вызывает только отвращение, она не может вызвать другое чувство, она не несёт ничего возвышенного, то есть идеала. Как выстраивать мир при отсутствии идеала? Я не пророк, но мне ясно: то, что сейчас показывают на наших биеннале, это уйдёт. Потому что консервированные акулы и овцы – это не художественная форма. Это жест, высказывание, но не искусство. Пока ещё есть – и он будет длиться долго – век репродукций, век непрямого контакта с художественным произведением. Мы даже музыку слушаем в наушниках, а это не то же самое, что слышать её живьём. Но репродукция ущербна, она не воспроизводит даже размера, что уж говорить о многом другом. Давид и его уменьшенный слепок – это не то же самое, но чувство «не то же самое», оно потеряно. Люди, посмотрев телевизионную передачу о какой-либо выставке, говорят: «Зачем нам туда идти, мы же всё видели». И это очень прискорбно. Потому что любая передача через передачу абсолютно не учит видеть. Она в лучшем случае позволяет запечатлеть сюжет и тему. Постепенно люди отвыкнут от прямого общения с памятниками. К сожалению, несмотря на туризм и возможность что-то посмотреть, новые поколения всё больше будут пользоваться только копиями, не понимая, что есть огромная разница между копией и подлинным произведением. Она зависит от всего: от размеров, материала, манеры письма, от цвета, который не передаётся адекватно, по крайней мере, сегодня. Мазок, лессировка, даже потемнение, которое со временем уже входит в образ, мрамор это или бронза, и прочее, прочее – эти ощущения окончательно утеряны в эпоху репродукций.

Постновогоднее. «Если хочешь жить в уюте - водку пей в чужой каюте!». Флотская мудрость.