Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Мария-Антуанетта.

Про Марию-Антуанетту, которую казнили аккурат в этот день 233 года тому назад, в возрасте 37 лет, обычно вспоминают именно в этот день, а не в день её рождения: 2 ноября.
Но вот ведь как бывает: рождение её было, в общем, вполне рутинной историей, и такой рутиной могло бы и остаться, кабы 16 октября 1793 года её не казнили на плахе.
Австрийская девчонка, которой образование – ну по всем предметам буквально – никак не давалось. Не потому, что тупая была, а просто слишком живая, веселая и потому рассеянная.
Даже писать толком – и то не научилась, и неважно владела не только французским, но и родным немецким. Любила не тех, кто её учит, а тех, кто развлекает – и желающих её развлекать было не счесть.
А её брак был венцом матримониальных устремлений мамаши, которая всю жизнь трудилась, не покладая рук, над связыванием Бурбонов и Габсбургов брачными узами, – и дотрудилась.
В общем, выдали девочку в 14 лет замуж за пацанчика, на год старше, слабого и нерешительного, нелюбимого сына своего отца, у которого, к тому же, головка не открывалась – со всеми вытекающими последствиями в виде отсутствия половой жизни супругов на ближайшие 7 лет брака, да и после хирургического вмешательства там с сексом по привычке было не очень.
А бывшая юная эрцгерцогиня при этом была очень приличной девочкой и налево не гуляла. Так что компенсировала себе секс с усиленным рвением и большими тратами.
При всём при том родила королю четверых детей.
Была она в меру хорошенькая, но любила, чтоб ее называли ослепительно красивой, и портреты любила льстивые, и желающих польстить тоже было предовольно – за хороший гонорар. Больше других в этом преуспела подружка королевы, художница Элизабет Виже-Лебрен.
Из всех ошибок, которые можно было наделать, живя при французском дворе и возглавляя его, Мария-Антуанетта не пропустила ни одной: она обидела всех, кого не следовало обижать, приблизила всех, кого не стоило приближать, не слушала никого, кого следовало слушать, и при этом безраздельно руководила своим мужем, тратила непомерно (после довольно сурового содержания при не бедном, но жадноватом австрийском дворе) и, собственно, поэтому всё случилось так, как случилось.
Она даже в своем несчастье повела себя как наивная доверчивая дурочка – записку, с твёрдыми договоренностями о побеге, передала через симпатичного вежливого конвоира, который, разумеется, немедленно её сдал. Попутно завалила и всех организаторов побега.
После казни короля ее стали называть «вдовой Капет», и лучшее, что она сделала за свою жизнь, было ее личное поведение после ареста в целом и после гибели супруга – особенно.
Оно было безупречным.
Повторюсь: совершенно и абсолютно безупречным.
В том числе и перед, и во время казни – там крепкие мужики ломались, а она – нет.
Вот так бывает: живут люди нехорошо и неправильно, а в час роковой, предсмертный – идеально.
У нас тоже был такой – князь Михаил Черниговский, слабый и не удалой. А гибель ужасную принявший за веру с удивительным мужеством и достоинством, и причисленный за неё к лику святых.
Разумеется, от Марии-Антуанетты такого поведения никто не ожидал, и это, собственно, про неё все и запомнили – как гордо и твёрдо она погибла на гильотине. Как настоящая королева.
Так бывало со свергнутыми королевами – королевами в изгнании.
Они, сидя на троне, могли куролесить, как хотели. Глупостей могли насовершать преизрядно. Что хотели – то и вытворяли. Подданным их королевств порой приходилось несладко, чего уж там.
Но низринутые со своего трона, они как раз и становились истинными королевами.
Как Мария-Антуанетта, в тюрьме и на плахе продемонстрировавшая образцы истинного величия и силы духа.
А вообще, жалко её, конечно.

Нея Марковна Зоркая.

Нея Марковна не терпела скуки и сама не умела делать что-либо скучно. Когда у меня впервые в руках оказалась ее книга «На рубеже столетий», помню, открыла полистать, фото посмотреть… а оторвалась, когда книга была прочитана до последнего слова… ТАК сегодня уже почти никто не пишет. Но наверняка когда-нибудь кого-нибудь элементарная зависть к этому искрометному таланту заставит же попробовать сделать нечто подобное… И, быть может, тогда, благодаря Нее, снова потихоньку начнет возрождаться отечественное киноведение.
Она была одним из первых искусствоведов, всерьез исследовавших феномен массовой культуры. Быть может, благодаря ее работам наши потомки однажды поймут, что наше время не было временем олигофренов. Во всяком случае – не только их. Когда ощущение культурного безвременья совсем захлестывает, достаточно взять с полки ее книжку, прочесть несколько страниц, и становится ясно, что культура сможет пережить любые эпохи и любые времена. Этим феноменальным художественным оптимизмом пронизано все творчество Зоркой.
Представить себе её мёртвой невозможно.
Как невозможно писать о ней стандартные торжественные фразы с перечислением всех ее регалий и заслуг. Как представишь, что сказала бы она тебе в ответ на эти фразы, так и пропадает охота…
Ей было много лет. Но никто этих ее лет не замечал и о них не задумывался. И те, кто помнил ее, как одну из самых красивых женщин своего времени, и те, кто мог об этом только догадываться. Она сбегала куда подальше – в заморские страны – от каждого из своих юбилеев. И возвращалась, как ни в чем не бывало, словно юбилея никакого и не было.
Потому что она была женщина – до мозга костей. Нарядная (просто модница), озорная (почти хулиганистая), может быть, самая молодая в компании коллег, большинство из которых годились ей в дети и внуки. Она азартно любила жизнь и совершенно непонятно, когда и как она в этой жизни успевала столько сделать. Ездила с фестиваля на фестиваль, не пропускала светских мероприятий (как нынче принято говорить, любила «тусоваться»). Она всегда куда-то спешила, и не ходила, а носилась, несмотря на зрелые свои лета. Периодически что-то ломала – то ногу, то руку. Но гипс ее не останавливал, и она продолжала носиться, иронизируя над самой собой: «Я одновременно и лиса Алиса, и кот Базилио!».
Глядя на нее, невозможно было себе представить, что эта вот острая на язык светская дама – один из самых серьезных и глубоких киноведов современности. И была им на протяжении последних 50 лет. По сути – кино было одной из важнейших составляющих ее жизни. Она любила жизнь, и, значит, любила кино. Она любила молодых рядом с собою, не только потому, что не искала себе «выгодного фона», но еще и потому, что ощущала себя ровесницей каждого из них. И молодые быстро привыкали к тому, что она – профессор, классик, звезда – с ними одной группы крови. Она была удивительно красивым человеком. Наверное потому, что совсем не заботилась об этом.
…Когда – не так давно – члены Киноакадемии «Ника» вручали ей приз «За вклад в кинематографические науки, критику и образование» – зал встал, хотя никто к этому их не призывал. Ее знали и уважали все, ею восхищались, ею гордились. Ее любили. Как это редко сегодня…
А впрочем, все это известно всем. Но есть еще одно. Быть может, самое главное.
Пройдет совсем немного времени, мы все, наконец, вполне осознаем случившееся, и тогда каждый, кто знал ее, вдруг сам себе скажет: «Нея, я скучаю по тебе».

Он мне ничего не рассказывал, просто спросил: «В курсе уже, небось?».
Я кивнула.
Он сказал, что ему надо часы сдать в ремонт, еще что-то. И добавил: «Погуляем?».
И мы пошли гулять по слякотной весенней Москве.
Я привыкла видеть его почти щёголем, в светлых импортных пиджаках, легко переходящего с русского на безупречный английский, обратно на русский, и любящего дразнить меня на староанглийском, которого я почти не понимала.
Сейчас он показался мне очень старым, в своем старомодном черном пальто, в старомодных теплых ботинках.
Я чувствовала, что он словно «пробует меня на зуб». Мы разговаривали о чем угодно, включая погоду, но одной-единственной темы не касались. Я уже понимала, зачем он меня позвал из Питера в Москву.
В общем, он, наконец, не вытерпел:
– Народу много звонило? И из института?
Я молча кивала головой как китайский болванчик.
– Ты знаешь, что они все со мной не разговаривают?
Я не знала.
Я не знала и того, что скоро «они» его дожмут. И он «им» уступит. И чуть ли не сразу после этого умрет.
В тот раз я впервые с ужасом увидела, ЧТО «общественное мнение» может сделать с человеком. С великим человеком.
Именно тогда я дала себе слово, что даже если в меня будут кидать гнилыми помидорами, я ни за что не поддамся. Впрочем, справедливости ради, должна заметить: поскольку помидорами в меня пока еще сильно не кидали, я не могу сказать точно даже самой себе – поддалась бы или нет.
Нея не поддалась.
А там были вещи похуже помидоров.
Мой очень пожилой учитель так не смог. И умер.
Мне кажется, что каждый, кто прочтет этот потрясающий человеческий документ, эту короткую страшную повесть Неи Марковны Зоркой, очень много сможет про себя понять.
Если, конечно, он честен хотя бы с самим собой.
Неечка, любимая, незабвенная!
Блистательная.
Обожала, обожаю!
Светлая тебе память!

Мой некролог в день её смерти.
САМАЯ КРАСИВАЯ

Умерла Нея Зоркая…
Не боясь преувеличения скажу: это катастрофа для отечественного кино.
Классическое киноведение, где точность осмысления была непременно соединена с высокого качества СЛОВОМ, уходит в вместе с нею.
Ее авторитет в профессионально среде был непререкаем. Не только потому, что большинство ее коллег училось по ее статьям и книгам. Еще и потому, что она всегда – ВСЕГДА (!) – писала и говорила только то, что думала. Даже когда это было чревато. А думала она (и говорила, и писала) о НАСТОЯЩЕМ.
О настоящем кино, о настоящей культуре, о вещах, которые в последнее десятилетие катастрофически исчезают из нашей жизни, и потому многим начинает казаться, будто большое кино и большая культура – это уже неактуально.
Пока была жива Нея Зоркая, эта точка зрения победить решительно не могла – даже если бы против одной хрупкой Неи Марковны ополчился весь мир. Она была непобедима, как Александр Македонский.
Она и в самом деле была зоркая, и острота этого её взора не перестала восхищать.
Кинематографисты, которые по определению недолюбливают кинокритиков, считали честью для себя дружбу с нею. Хотя на язык она была остра. Но и о современниках она писала на века, как о классиках, и о классиках – как о современниках, словно только что сидела с ними за чашкой чая.
Она была автором новейшей «Истории советского кино», одним из первых критиков, открывавших современникам потаенные смыслы фильмов Хуциева и Тарковского. И, право, благодаря ее статьям тысячи людей НАУЧАЛИСЬ не только смотреть кино, но и ВИДЕТЬ его. Она написала около 35 книг – и каждая из них, каждая, не через одну – настоящая литература. То есть та, в которой специалист почерпнет для себя огромное количество бесценной информации и обнаружит тонкие, точные, остроумные размышления, а неспециалист поймет, что киноведческие книжки – это потрясающе интересно.

20 лет без Неи.

Нея Зоркая была одной из дорогих моему сердцу и любимых подруг.
Мне, если честно, до 1981 года даже в голову прийти не могло, что ЕЁ (!!!), Нею Марковну Зоркую, чьими книгами и статьями я зачитывалась с 12 лет, я когда-нибудь буду называть просто Неей.
Но куда денешься: она, буквально пинками, выбивала из меня и эту робость, и этот пиетет, и «Нею Марковну», и «вы».
Самое безобидное из того, что она мне кричала, когда я пыталась сопротивляться, это «Ирка, да пошла ты в жопу со своим «выканьем»!
Она была ровесницей моей мамы, если что.
И на мое почтительное «вы» имела полное право.
Но это было удивительное поколение людей, не желавших признавать своего возрастного старшинства, разницы в чинах, регалиях, заслугах. Не желавшее признавать размеров собственной славы и становиться на пьедестал.
У меня никак не дойдут руки до разбора старых фотоальбомов – там у меня есть несколько очень смешных фотографий, на которых в разное время мы с Неей вместе.
Одна – где мы сидим прямо на полу между чемоданами в каком-то аэропорту – третьим с нами Снежкин, и мы выпиваем.
Другая – мы с Неей, нарядные, на первом ПРОКе (значит, 1987 год!), смеемся, обе молодые, а третьей с нами – смеющаяся Ванесса Редгрейв.
Это тогда нас Ванесса пригласила войти в создаваемую ею «Международную Ассоциацию женщин-кинематографисток».
Нея, смеясь, ответила ей за нас двоих: «А мы с Иркой по половому признаку никуда не вступаем, только в мужские объятия!».
Еще на одном – три подружки: Зоркая, Шилова и я – на Киношоке в Анапе...
Я читала её язвительный текст про Аэропорт, совписов, жописов и дописов, и хохотала как сумасшедшая. Просто рыдала.
Мы с Юркой её книжку «На рубеже столетий» читали в драку. Книжка была одна, интернета еще не было, и тут уж кто первый встал – того и тапки. Спать мы любили оба, а я схитрила, завела будильник, встала и перепрятала книжку. Он проснулся – а книжки у кровати нет.
Павлов не был обидчив – а тут вдруг обиделся просто жестоко, и сказал: «какая ты всё-таки мерзавка неблагодарная, разведусь я с тобой!». И это – из-за книжки по истории кино, которая была увлекательнее всех романов на свете.
Нея меня поражала всегда.
Когда она скакала на Берлинском фестивале – то на костыле, то с загипсованной рукой, – кости были хрупкие, а носилась она как электровеник, вечно падала и вечно что-нибудь себе ломала. И вот с этими своими гипсами и костылями всегда ухитрялась и посмотреть больше, чем я, и написать раньше.
И когда я говорила ей: «Ну, Ней, ну какой бар, ну какой коньяк – у меня еще конь не валялся!», – она всё время удивлялась, как можно было не успеть за столько времени.
Боже, я никогда даже не задумывалась о том, что она старше меня на 30 лет. За нею было не угнаться и состязаться с ней было бессмысленно.
Это поколение людей вырастило меня как личность, научило не бояться собственного голоса и собственных суждений, даже если голос этот одинок, а суждения эти никем не поддержаны.
Я слышала про Неину «подписантскую» историю, но никогда подробно.
Что-то краем говорили К.Л. Рудницкий с А.А. Аникстом. Что-то Лена Стишова.
Ну и еще – кто-то что-то.
Я никогда всерьез этой историей не интересовалась.
Мы, молодые ленфильмовцы начала 80-х, сами мнили себя ужасными диссидентами. Режиссеры с «полочными» фильмами были нашими акынами, и мы, конечно, смотрели эти фильмы. Мы бравировали, фрондировали, жутко кичились «запрещенными» статьями, которые давали народу читать в рукописи.
Через 5 с лишним лет после Неиной смерти, я прочла эту «повесть подписантки» (спасибо за публикацию её чудесной дочери Маше Зоркой).
Я была потрясена.
Впрочем, я уже однажды видела подобный остракизм.
Мой дорогой учитель, незадолго до смерти, совершил фантастический, сумасшедший, романтический, самоубийственный поступок.
За неделю мне из Москвы позвонили сотни людей – каждый торопился быть первым, кто сообщит мне эту потрясающую новость. Каждый второй говорил: «Ну, хоть ты ему скажи. Может, хоть тебя он услышит!».
Последним позвонил он сам. И сказал: «Приехала бы ты, что ли?».
Я помчалась.

ПРО ЛЮБОВЬ К ЧТЕНИЮ.
Я всё время запрашиваю Иван Иваныча (он же Алиса) о литературных новинках, которые хоть кем-то как-то были отмечены.
Просто, в надежде прочесть что-то, что заставило бы взволноваться от качества текста, от тонких наблюдений, от глубоких мыслей.
Но мне всё время предлагают нечто совершенно неудобоваримое и тупое, сборники банальностей, но изложенных с уверенность, что автор – планетарный гуру.
У меня раньше была уничижительная оценка такого рода произведений: «Я такое километрами могу писать».
Сегодня эта моя формула глубоко устарела: я «такое» писать вообще не могу.
А ведь кто-то же это издаёт, и кто-то же читает, и другим советует…
Что происходит с литературой?
Нынешних модных писателей в еще вполне недавние времена на пушечный выстрел бы не подпустили к издательству или уважающему себя толстому журналу.
Всё, что я сегодня читаю из опубликованного, и даже кем-то хвалимого – чистой воды графомания.
Переводы иностранной литературы такие, что не понимаешь, кто из двоих олигофрен: автор или переводчик.
Как на такой литературе, с позволения сказать (в хорошие времена это и беллетристикой постеснялись бы назвать – всё-таки, «бель летр» – это какая-то ответственность – и автора и издателя) издательства и их дилеры ухитряются хоть что-то зарабатывать?
Сегодня это – чистой воды шарлатанство.
…А потом берёшь в руки старую книжку – читанную перечитанную, – и приводишь мозги в порядок.
Эти перечитанные книжки – как кофе в парфюмерной лавке: очищают забитые всяким хламом рецепторы.