Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Чем старше становлюсь, тем неприятнее мне становится читать «красивые» тексты.
Когда-то советский поэт написал: «Образы стоят как образа по углам в таких стихотвореньях».
Очень точно. Хотя в старости он и сам не избежал этого стоянья образов по углам.
Вот читаю в одной книжке: «Они встали позади него, как занавес Большого театра», – и буквально вижу автора, «выродившего» из себя этот занавес, и довольного, как паровоз: «Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын!».
Кстати, вот этой кучерявости я у Пушкина, даже у молодого, совсем не вижу. Весь комплект эпитетов – сугубо утилитарный, никаких кружавчиков: «Под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит». Тут даже «ковры» – и те не лишние: я понимаю про гладкость и толщину этого снега, про его элегантность, если угодно.
А вот хотя бы про занавес Большого театра – оно мне что даёт?
Ну, правда – я что тут должна увидеть?
Ничего, кроме того, что я в сознании фиксирую: автор от смысла текста отвлёкся на себя, любимого. Напомнил мне о своём существовании – поверх смысла текста.
Да, спасибо, я вспомнила.
Но я-то уже знаю, что чем реже читатель во время чтения вспоминает об авторе текста, тем лучше сам текст.
Ежели я сама ахну от какой-то авторской мысли, специально никак не выделенной, просто яркой и оригинальной , самой по себе – настолько, что эту её оригинальность заметил и читающий – то и ура, и браво, автор.
А ежели он мне старательно мозолит глаза, напоминая, какой он талантливый там сидел – то начинает подташнивать, словно сладкого переел.
Я в юности тоже эти вот кружева любила – и чем кудрявее, тем больше нравилось. И сама так писала, и читать такое любила.
А потом, постепенно, мне разонравилось отвлекаться от смысла текста на авторские кудри.
Я – как автор – сама словно бы «лысела» и полюбила читать эти «лысые» тексты. Ёмкие. А не красивые.
Я даже на корявые, но ёмкие, была согласна, а на увешанные вот этими вот кружевами – нет.
И сейчас, после этого «занавеса Большого театра» задумалась: а почему было так, а потом вдруг стало этак.
И поняла, что это вот всё писательское кокетство, вся эта жеманная бабья стилистика тупо отнимает моё время. А времени у меня стало мало.
Я часто обижаю своих собеседников, постоянно отвлекающихся от основного сюжета разговора на боковые ответвления.
Я прекрасно понимаю ход их мыслей: для них этот «основной сюжет» связан тысячью незримых нитей с другими микросюжетами из его жизни, ему жаль их опускать.
Но для меня-то, для слушателя-читателя, они практически ничего не значат. А воспринимать основной сюжет – мешают.
Я сержусь на рассказчика, и рычу ему «Ближе к смыслу!». Рассказчик обижается: для него смыслом является всё вместе, и он не хочет вникать в мои обстоятельства.
Тут уж – вопрос приоритетов: или он мне что-то хочет рассказать, чтобы я про это узнала – и тогда ему должно быть важнее, чтобы я дослушала, а не рявкнула «Мне это не интересно!».
Или для него важнее сам процесс рассказа, и тогда слушатель для него имеет не слишком существенное значение.
Мне всегда важнее, чтобы дослушали. Чтобы услышали, чтобы поняли.
А степень моей талантливости и нарядности моего рассказа меня волнует постольку-поскольку. Я сама про себя всё знаю, и мне незачем выплясывать перед читателем или слушателем.
А если рассказчику или автору текста это вот выплясывание необходимо, то я понимаю: он не со мной разговаривает и не для меня пишет.
Он свой след в истории сейчас оставляет.
А в этом я ему – плохой помощник!

В связи с регулярным отключением интернета не поздравила множество дорогих людей с февральскими и мартовскими днями рождения.
Извините, дорогие друзья, и примите мои поздравления - хоть и не в положенный срок, зато от души.
❤️

Я уже давно перестала удивляться тому, что когда на меня наваливается апатия, депрессия и полное отсутствие жизненных сил, обязательно звонит из Питера Эра Зиганшина и спрашивает: "Ты дома? Я тут на спектакль еду в Москву, - заеду к тебе?".

Ой, какую запись нашла! Редчайшую! https://www.youtube.com/watch?v=1MWzyzzykO4&list=RDdYqFqb4zD50&index=3

Вспомнила, откуда я узнала слово «корнет» – практически, в младенческом возрасте.
Мне мама своим красивым грудным голосом пела песню: «На меня – подбоченясь красиво – загляделся проезжий корнет».
И я тогда её спросила: подбоченясь – это как? Корнет – это кто? Она мне ответила. Она много мне такого пела – «Хороша я, хороша, да плохо одета, никто замуж не берет девушку за это!».
Она пела – а я спрашивала, почему девочка одета плохо? И мне было жалко, что её замуж не берут. И я тогда в детстве усвоила, что это плохо и обидно, если не берут замуж.
Мама не ленилась терпеливо объяснять мне смысл русских пословиц, типа, «не лыком шиты», хотя дел у неё было не меньше, чем у любой молодой мамаши, а приспособлений – вроде памперсов, стиральной и посудомоечной машины – не было совсем.
Я теперь понимаю, что, в сущности, она мне этим своим пением и своими разговорами закладывала в сознание и основы языка, и основы поведенческих стереотипов. Не нарочно – так само получалось.
Я, разумеется, своему маленькому сыну этого всего уже не пела, я пела ему свои песни, но тоже красивые, длинные, чтобы засыпал. И он тоже меня спрашивал – это что да это что. А я отвечала.
Моим внукам пел уже магнитофон – или что там у них тогда было, поющее. И спрашивать им было не у кого. И, кстати, именно тогда я заметила, что непонятное стало у них вызывать не интерес и любопытство, а раздражение. Я, когда у меня еще был певческий голос, пела внучке песни, и она их охотно слушала, А одну – терпеть не могла: «Санта-Лючию». Прямо, кричала сердито: «Не хочу про лодку с вёслами!». Она её не понимала, а спрашивать уже была не обучена.
Я как-то давно стала им читать «Сказку о рыбаке и рыбке», и мне пришлось им переводить на «нормальный русский» не меньше половины слов, которые они не понимали. Они не спрашивали, но я объясняла сама.
И, кстати, я с ними успела еще поиграть в смешную игру про «бразды пушистые взрывая». Мы втроём очень посмеялись тогда.
И вот я задаю себе вопрос: а что ребенку сегодня может толком дать молодая мамаша – обкладывающая его поющими и мигающими игрушками? Мы удивляемся поглупению поколений, Мы удивляемся их утрате связи с родным языком, отсутствию у них чётких социальных норм – а откуда им, собственно, это всё взять? У мигающих игрушек, поющих специальными кукольными или нарочито «детскими» голосами как раз тогда, когда детям бесконечно нужен авторитетный взрослый голос?
И именно в ту пору, когда родители для них еще – безусловный и непререкаемый авторитет?

Вспомнила, откуда я узнала слово «корнет» – практически, в младенческом возрасте.
Мне мама своим красивым грудным голосом пела песню: «На меня – голова бесшабашная – загляделся красивый корнет».
И я тогда её спросила: красивый корнет – это кто? Она мне ответила. Она много мне такого пела – «Хороша я, хороша, да плохо одета, никто замуж не берет девушку за это!».
Она пела – а я спрашивала, почему девочка одета плохо? И мне было жалко, что её замуж не берут. И я тогда в детстве усвоила, что это плохо и обидно, если не берут замуж.
Мама не ленилась терпеливо объяснять мне смысл русских пословиц, типа, «не лыком шиты», хотя дел у неё было не меньше, чем у любой молодой мамаши, а приспособлений – вроде памперсов, стиральной и посудомоечной машины – не было совсем.
Я теперь понимаю, что, в сущности, она мне этим своим пением и своими разговорами закладывала в сознание и основы языка, и основы поведенческих стереотипов. Не нарочно – так само получалось.
Я, разумеется, своему маленькому сыну этого всего уже не пела, я пела ему свои песни, но тоже красивые, длинные, чтобы засыпал. И он тоже меня спрашивал – это что да это что. А я отвечала.
Моим внукам пел уже магнитофон – или что там у них тогда было, поющее. И спрашивать им было не у кого. И, кстати, именно тогда я заметила, что непонятное стало у них вызывать не интерес и любопытство, а раздражение. Я, когда у меня еще был певческий голос, пела внучке песни, и она их охотно слушала, А одну – терпеть не могла: «Санта-Лючию». Прямо, кричала сердито: «Не хочу про лодку с вёслами!». Она её не понимала, а спрашивать уже была не обучена.
Я как-то давно стала им читать «Сказку о рыбаке и рыбке», и мне пришлось им переводить на «нормальный русский» не меньше половины слов, которые они не понимали. Они не спрашивали, но я объясняла сама.
И, кстати, я с ними успела еще поиграть в смешную игру про «бразды пушистые взрывая». Мы втроём очень посмеялись тогда.
И вот я задаю себе вопрос: а что ребенку сегодня может толком дать молодая мамаша – обкладывающая его поющими и мигающими игрушками? Мы удивляемся поглупению поколений, Мы удивляемся их утрате связи с родным языком, отсутствию у них чётких социальных норм – а откуда им, собственно, это всё взять? У мигающих игрушек, поющих специальными кукольными или нарочито «детскими» голосами как раз тогда, когда детям бесконечно нужен авторитетный взрослый голос?
И именно в ту пору, когда родители для них еще – безусловный и непререкаемый авторитет?

Чеховская «Душечка», Оленька Племянникова, описана была автором с иронией, хоть и не без симпатии.
И все к ней так относятся – и окружающие в повести, и мы, читатели – с подачи автора: иронично, хоть и не без симпатии.
А я, время от времени думая о ней, чем дальше, тем больше, убеждаюсь в том, что Чехов в «Душечке» описал идеальную жену, ну, или идеальную подругу.
Именно такой, какую себе представлял.
И за иронией по отношению к Душечке просто скрыл иронию по отношению к себе: недаром же написана была эта вещь задолго до его собственной женитьбы, и я совсем не уверена, что женатый Чехов эту вещь вообще бы написал.
Способность женщины проникнуть в душевный настрой мужчины, полностью погрузиться в его интересы и искренне разделить его проблемы – что ж в этом плохого, что в этом смешного?
Женское самоотречение заложено в неё природой – хотя бы самоотречение во имя совершенно беспомощного её младенца – как минимум.
Но от этой своей уникальной способности – самоотречения во имя другого – сегодняшний человек вообще (не только женщины) открещивается с невероятным усердием и старанием, научившись это длинно и красиво объяснять.
Эта нынешняя «самость» современных женщин, демонстративная их автономизированность от своего мужчины – типа «мы оба самостоятельные равнозначные личности» – не признак ли она тайного комплекса неполноценности, комплекса собственной «второсортности», из серии «это неправда, я докажу!»?
Эта модная ныне концепция «сперва полюби себя, а потом уже кого угодно», – она, в принципе, оттуда, из этой давней, еще и дочеховской иронии над «душечками».
Но, вообще-то, христианские заповеди все про одно: про «полюби другого, как себя самого, а если можешь – то и больше, чем себя самого»…
Впрочем, следовать христианским заповедям давно уже немодно даже среди самих христиан, не говоря уж о не-христианах…
P.S. И еще мне кажется, что «Попрыгунья» – это чеховский ответ собственной «Душечке».
Кое-что понял человек .
P.P.S. Написала я это вот всё еще год назад, но сейчас, перечитав, еще раз сама с собою снова согласилась. И уже в связи с собственными жизненными обстоятельствами – подумала о том, что настоящий мужчина («мужчинский мужчина») берёт на себя ответственность за «женщину в беде» тоже почти рефлекторно, без лишних раздумий, по принципу «кто, если не я?». И лишь потом подумает: «А с какой стати я это сделал?».
А, может, и вовсе не подумает...