Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

С Праздником!
Вера, Надежда, Любовь и мать их София.
Поздравляю с Днем Ангела всех дорогих моих Верочек, Любочек, Наденек и Софьюшек, всех знакомых и незнакомых именинниц!
******
30 сентября Православная Церковь чтит память cвятых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, которые пострадали в Риме при императоре Адриане (2-й век н.э.).
Святая София, твердая христианка, сумела воспитать своих дочерей в горячей любви к Богу. Слух о благонравии, уме и красоте девиц дошел до императора Адриана, который пожелал их увидеть, узнав, что они христианки.
Адриан призывал по очереди всех трех сестер и ласково убеждал их принести жертву богине Артемиде, но получил от всех твердый отказ и согласие претерпеть все муки за Иисуса Христа.
Вере было 12 лет, Надежде — 10 и Любови — 9. На глазах у матери их истязали по очереди. Веру избили немилосердно и отрезали груди, но вместо крови из раны истекло молоко. Потом ее положили на раскаленное железо. Мать молилась вместе с дочерью и укрепляла ее в страдании — и железо не обожгло Веру. Будучи брошенной в котел с кипящей смолой, Вера громко молилась Господу и осталась невредимой. Тогда Адриан приказал отрубить ей голову.
Следом были замучены и убиты Надежда и Любовь.
Чтобы продлить мучения матери, император не подвергал ее пыткам, он отдал ей истерзанные тела трех девочек. София положила их в ковчег и с почестями похоронила на высоком холме за городом. Три дня сидела мать у могилы дочерей и наконец предала свою душу Господу. Верующие погребли ее тело на том же месте.
Мощи cвятых Веры, Надежды, Любови и Софии покоятся в Эльзасе, в церкви Эшо.

Париж, 29.09.2017.

БОЛЬШАЯ ТАРЕЛКАМОРСКИХ ГАДОВ.
 
Моим любимым местом в Париже – всегда был собор Сен-Эсташ (Св. Евстафий) и его окрестности. Ну, так исторически у меня сложилось с Парижем, что ни Монмартр, ни Елисейские поля, ни что-то еще, а вот именно это место.
Я всегда выходила к нему через огромный, густой и красивый парк – и ахала. Его, несмотря на титанические размеры, не было видно из-за деревьев и цветущих кустов, и всякий раз по дороге из 9 аррондисмана (где я раньше любила останавливаться) в Лувр для меня было две «привычных неожиданности» – Сен-Эсташ и рю де Мольер с трогательным тупичком с фонтаном и памятником Мольеру.
Мы шли через тот парк – ничто не предвещало нам собора – и вдруг...
А потом, после собора, мы обязательно усаживались в уютный маленький ресторанчик Au Pied de Cochon, где готовили по рецептам старинной французской кухни – утку по-парижски, седло барашка, луковый суп.
А оттуда как-то нечаянно уже само выходилось на рю де Мольер.
Теперь всё иначе: вместо громадного парка понастроили всяческой херни, вид на собор перекрыли всяким стеклом и бетоном (какими-то стеклянными трубами, которые теперь так любят строить в Париже) и тайна умерла.
Да и любимый маленький старинный ресторанчик превратился в модную браццерию, которая уже занимает собой пол-улицы, где сервируют уже наспех, где готовят всё еще вкусно, но уже ни утки, ни седла барашка...
Да и на рю де Мольер уже «само не вышлось»...
Печально, но Париж уродуют сегодня ничуть не меньше, чем Москву...
А уж темнота и безлюдность после 9 вечера повсюду на Риволи – что у Елисейских полей, что у Лувра, что у Шатле и Сен-Поль – меня просто поразила...
Когда-то об эту пору тут всё клубилось, кипело и сверкало.
Мой бедный милый Париж...
Я когда-то давно, когда только собиралась в Париж в первый раз, спросила приятеля, очень хорошо знающего французскую жизнь и французскую кухню, что надо обязательно съесть в Париже (куда надо сходить – я и сама знала, без него).
Он сказал – обязательно: луковый суп, утку по-парижски, знаменитое седло ягненка. Но первым делом – «большая тарелка морских гадов».
Я с тех самых пор люблю всё, перечисленное выше, хотя с каждым разом всё труднее становится отыскать где-то эту французскую классику.
Но «большая тарелка морских гадов» с первого же раза меня сразила наповал, и я с тех давних времен без нее не мыслю себе Парижа.
Это такой же обязательный для меня пункт парижской программы, как поход в Сен-Эсташ или посиделка в уличном кафе в Пале-Рояль (про культурную программу я не говорю – это бывает по-разному).
Но у «большой тарелки морских гадов» есть два существенных минуса: во-первых, это удовольствие не из дешевых, а уж с вином – так и совсем.
И, во-вторых, трескать это в одиночку – просто из любви к морепродуктам – как-то глупо.
Это ритуал, и для него нужна хорошая компания, иначе будет уже не то. А желающих войти в такую немалую трату ради этого ритуала находится не слишком много.
Павлов, кстати, никогда моего восторга не разделял, и не был мне товарищем в разделывании лобстера, в поедании разнообразных устриц, сырых улиток и микроскопических лангуст.
Но вот в 2017 году – во время моего большого французского вояжа, – Юры со мной уже не было, но я подумала, что, возможно, в Париже я в последний раз, и поэтому Большую тарелку я съесть просто обязана.
И тут в Париж приехала моя подруга Daria Scheurer, и когда я предложила ей отправиться со мной на Ситэ, насчет морских гадов, – она спокойно отнеслась к идее пешком идти от Марэ до Ситэ и с энтузиазмом поддержала мою идею Большой тарелки (это, правда, довольно серьезная сумма, честно говоря).
Дашка не просто составила мне компанию, но и собственным удовольствием добавила прелести любимому ритуалу: без неё было бы не так вкусно!
Было всё это 29 сентября 2017 года, и сегодня вся эта красота – и моя прогулка к Сен-Эсташу, и наш «праздник живота» всплыли в ленте воспоминаний ФБ. У меня в телеграм-чате два дня уже не стихает дискуссия о путешествиях – нужны ли они, и зачем нужны, и вообще.
И мне вдруг так захотелось показать тут снова и эту мою прогулку, и эту мою любимую «большую тарелку».

ДЕМИДОВА. 90.

Как только они впервые привезли «Гамлета» на гастроли в Питер (году то ли в 1972-м, то ли в 73-м) – так я на этот спектакль и зачастила. И меня в том спектакле поразило одно режиссерское решение: королева Гертруда там была в белом вязаном платье из толстой такой пряжи, и когда она находилась на сцене, даже если там по сцене метался обуреваемый страстями Гамлет-Высоцкий, Демидовой-Гертруде ничего особенно и делать не надо было, чтоб всегда быть заметной в этой черно-серой цветовой гамме спектакля.
Я в ту пору привыкла думать, что вот таким цветовым противопоставлением режиссер нам намекает, кто тут самый чистый и самый лучший. Но с Гертрудой это не сходилось. Ну, она уж точно такой не была.
Просмотру к третьему я что-то начала вдруг соображать про эту королеву, которой в этом спектакле было жаль только одного человека – себя. Ну, вот все эти люди словно сговорились мучить её – и мучат. А ей – невыносимо.
А белый цвет её одежд никакого концептуального значения не имел, и был просто тем эффектным пятном на сцене, который, как световой луч, выхватывал Гертруду.
Мне, в сущности, Демидова нравилась во всех её киноработах, и во всех театральных – таганковских.
Но постепенно у меня складывалось ощущение, что она из одной превосходной работы переходит в другую, тоже превосходную, – меняя парики и костюмы, но совершенно не меняя стилистики.
Что «Стакан воды», что «Собака Баскервилей», что «Аленький цветочек»… Вечно ироническая полуулыбка, вечно жёстко сжатые в гневе губы, вечно безупречные манеры… Вечно обязательный – буквально на калькуляторе рассчитанный – «взрыв ярости»...
Мало неожиданностей.
Даже то, какой получилась у неё Раневская в эфросовском «Вишнёвом саде», – не было неожиданностью. Неожиданностью в том дивном спектакле был Лопахин…
Даже в «Зеркале» Тарковского – их и то не случилось…
Даже в фильме у Шепитько – «Ты и я».
Это всё – очень хорошие работы.
Всегда на удивление яркие и всегда на удивление уместные.
С годами мне стало казаться, что Алла Сергеевна всю жизнь играет «себя в предлагаемых обстоятельствах».
Она сама по себе – персонаж настолько интересный, что не уступает в этом персонажам пьес и сценариев.
Ей, в сущности, вообще не нужно это привычное нашему взору «обрамление»: партнёры все, всё кино, театр…
Иногда кажется, что ей даже рампа не нужна: она эту рампу прекрасно может заменить своим безукоризненным умением дистанцироваться от всего на свете.
Она самодостаточна. Ей самой себя вполне довольно, чтобы заполнить собою любой сюжет и любое пространство.
Не только на сцене или на экране...
И это качество никогда не переставало меня в ней восхищать.
И сегодня не перестаёт.