Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

И я всегда старалась делать то же самое, даже если вещи жестоко сопротивлялись этому препарированию, даже если это вообще никому, кроме меня, не было нужно.

Вещи не такие, какими кажутся.

На первом курсе в театральном институте предмет «драманализ» у нас вела совершенно гениальная женщина – Анна Владимировна Тамарченко.
Все, кто у нее учился, даже самые тупые (а они были), после её занятий владеют методом профессионального разбора художественного произведения – тем самым драматическим анализом.
Она выучивала всех, думаю, научила бы даже макаку, если бы та поступила в ЛГИТМиК на специальность «театроведение».
Она была сурова, не принимала никаких уверток и отговорок, зато свой предмет в каждую голову вбивала метровыми гвоздями – намертво.
Дальнейшее уже могло зависеть от личной одаренности, но метод – это было святое, и от нее не выходил никто, хотя бы на зачаточном уровне этим методом не овладев.
Меня она не любила (увы).
Я у нее имела пятерку (можете спросить кого угодно – много ль у Тамарченко было пятерок, пошедших в диплом), и всех своих пятерочников она любила, кроме меня.
Я не понимала, чем я так ей не мила, злилась, и тоже её не любила, хотя мне хватало ума понимать, какие бесценные навыки она нам дает и сколь важную информацию вкладывает в наши дурные головы.
Однажды она меня вывела из себя. Настолько, что я, юная нахалка, пошла к ней выяснять отношения.
– Анна Владимировна, вот вы мне поставили за курсовую работу четыре, а пупкину – пять. Мне кажется, что так нечестно. Я читала работу пупкина, мне даже смешно сравнивать её с моей. И тем не менее. Если вы ко мне не слишком хорошо относитесь – это, я считаю, не повод быть несправедливой.
– Ира, а вы всерьез считаете это несправедливостью? – глянув на меня поверх очков, спросила Тамарченко.
– Разумеется.
– Тогда мне за вас стыдно. Мне стыдно, что я вам вынуждена объяснять: пупкин в своей работе прыгнул выше головы. А вы отписались левой ногой. Думаю, накатали эту работу за ночь накануне (это была чистая правда – И.П.). Что же до моего отношения к вам, то я должна заметить – я вообще не понимаю, зачем вам театроведение. Я слышала, что вы вполне успешно поступали на актерский? Так вам туда и дорога. Вас интересует светская жизнь, а не театроведение. Вы – человек одаренный, и потому у вас получается успешно учиться. Но ваше отношение к профессии кажется мне не просто легкомысленным, а прямо возмутительным, и одно меня останавливает – вы еще очень юны и, возможно, повзрослев, что-то начнете понимать. Но пока вы от этого страшно далеки. Я ответила вам на ваши вопросы? Можете идти.
– Нет, у меня еще есть вопрос. А что нужно было бы мне написать в моей работе, чтобы она вам понравилась?
– Мне – ничего. А вам – неплохо бы понять, что всё написанное вами – поверхностно, и что вещи не такие, какими кажутся. Что ответ на вопрос «про что этот текст?» должен звучать не «про то, что Ваня встретил Маню», а «про невозможность гармонии». Теперь понятно?
– Теперь понятно, Анна Владимировна. Простите меня, пожалуйста.
– Я рада. Считайте, что прощены. Вам надо учиться думать. Думать постоянно, а не отписываться! Вы учитесь для себя, а не для меня. И еще: вы должны относиться к выбранной вами профессии с огромным уважением, даже если в будущем не станете ею заниматься!
Этот разговор, по правде говоря, и стал для меня главным уроком моего обучения в институте.
Я потом узнала многое и научилась многому, но только потому, что я в самом начале получила довольно болезненный щелчок по моему наглому носу, и у меня на первом курсе в зимнюю сессию состоялся этот разговор с Тамарченко.
И главное, что я навсегда запомнила эти слова: «вещи не такие, какими кажутся».
И всегда заставляла себя – сперва силком и пинками – доискиваться до невидимой сути вещей. А потом привыкла это делать, и пинки перестали быть нужны, это прочно вросло в природу моего мышления.
И мне в жизни очень редко и очень мало доводилось читать тексты, где бы автор упорно и целенаправленно доискивался бы до природы вещей.
Я когда-то тут писала про то, что самую мучительную и черную зависть испытывала всегда к Достоевскому, который этим искусством владел в совершенстве. Он препарировал любой предмет и мотив, и извлекал из него самую его суть.

Какое счастье, что все, звонящие мне по телефону с вопросом: «А это кто?» - находятся от меня далеко.
А то я бы уже запарилась похороны заказывать.
😠😠😠

В Духов День навестила Юрочку и родных на Большеохтинском Георгиевском кладбище Санкт-Петербурга.
О. Илия отслужил панихиды.
Светлая память, Царствие Небесное.

МЕРИЛИН.

Ей сегодня 100.
Она умерла тогда, когда я по возрасту вообще еще не в состоянии была осознать это событие.
Но со временем, разумеется, одна из главных легенд и тайн ХХ века не могла не заинтересовать меня - и я стала смотреть её фильмы.
Я никогда не любила её особо - у меня в фильмах с её участием взгляд всегда останавливался на ком-то другом - на Бэтт Дэвис, когда я смотрела «Всё о Еве», на Джин Расселл в «Джентльмены предпочитают блондинок», на невероятной Лорен Бэколл в «Как выйти замуж за миллионера»...
В какой-то миг рядом с ней на экране перестали появляться женщины, способные затмить её, но я тогда смотрела на мужчин рядом с ней - на Леммона и Кёртиса, на Гэйбла и Монтана, на Монтгомери Клифта и Лоренса Оливье...
Мне была совершенно недоступна - хотя и понятна - её манкость, её легенда не казалась мне трагической.
Если не считать её безвременной внезапной смерти - она чаще сеяла трагедию (ну - не трагедию, так драму) вокруг себя, чем сама становилась прямой участницей и жертвой этой трагедии.
Я поняла, в чем был подлинный трагизм её участи, много позднее, когда хоть что-то сама стала понимать про жизнь.
Её судьба - это судьба вечного объекта, практически, без собственной субъектности.
Рано или поздно это должно было начать её мучить. Не знаю, начало ли.
Но когда я читала, что писали о ней - Симона Синьоре, Артур Миллер, Ив Монтан - я понимала: она каждым из них воспринималась как шаловливая нимфа, капризный беленький котёнок, причиняющий всем страдания и страдающий сам.
И только бескомпромиссный Кларк Гэйбл, на которого такие штучки не действовали, высказался обо всём этом жёстко и с раздражением.
Сегодняшние попытки всерьез разговаривать о ней, как об актрисе, выглядели бы просто нелепо, доживи она хотя бы до 50 лет…
Она продлила свою нескончаемую молодость до 36 лет (в ту пору - уже весьма зрелого возраста), продлила, насколько могла, потому что совершенно ясно, только вечным полу-ребенком она и могла быть, только вечным шаловливым белым котёнком. Её капризы и причуды со временем начинали раздражать каждого, кто был к ней приближен, а знаменитый её сексапил переставал на этих «приблИженных» действовать.
А она, всего-навсего, хотела по-прежнему оставаться «котёнком».
Стать взрослой для неё было бы катастрофой.
Она не хотела взрослеть, и так и не стала взрослой.

Из серии «Петербургские коты».
Тигр, 20 лет, кот Захар, 14 лет.
Друзья.

Из ВК. Николай Волков. Вернуться бы...

Да, всего лишь - вернуться.

Туда, где за хлебом приходилось идти не в какой-то там магазин, а в "Булочную". Правда, после того, как оттуда возвращался домой - приходилось идти снова - полбатона не доносилось, съедалось по дороге.

Туда где у каждого человека дома были бидоны. Для сметаны. Если она была разбавлена - её наливали. Если нет - накладывали, и в ней стояла ложка.

Где мясо было мясом, а не выращеном на комбикорме непойми чем.

Где молоко скисало за день.

Где у каждого мальчишки старше пяти лет был свой нож, которым он умел пользоваться.

Где дети шли на улицу, и находили себе друзей/девушек/неприятности. Причем иногда таких, о которых в принципе не расскажешь родителям.

Где люди принимали на себя ответственность. Даже если им было ещё лет по 5-6.

Где за каждое сказанное слово нужно было держать ответ. Где умение промолчать было не менее важным, чем умение вовремя и правильно сказать.

Где многого не было, но было то, чего нет теперь. Человечность.

Вернуться бы... Никто не знает дорогу? Жаль. Я бы взял вас с собой. Да и всех, кто пошёл бы.