Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Однажды в молодости, еще в советские времена, я (по довольно печальной причине) присутствовала при консилиуме докторов. Которые все как один высказались за весьма прогрессивный способ лечения безнадежного больного.
И там сидел молча какой-то старый-престарый сморщенный старичок. Я так и не поняла кто он, на него никто особо не обращал внимания, но когда он вдруг заговорил дребезжащим от старости голосом, все великие медики разом заткнулись.
Он их спросил: «Скажите, все эти ваши предложения направлены на что? На улучшение качества жизни пациента, на продление уже имеющихся его страданий, или на проверку ваших гипотез?». Кто-то вякнул: «На всё!».
Старик кашлянул и ответил: «Я вас внимательно слушал и понял, что качество жизни или существенно не изменится, или даже имеет шанс ухудшиться. Хотя жизнь с дефектами вы, возможно, и продлите. Я тут услышал реплику «Но с чего-то надо же начинать?» и подумал, хотел бы я быть на месте вашего пациента, с которого вы решили «начинать», и ответил сам себе: не дай Бог!».
Консилиум разошёлся, приняв решение продолжать консервативные методы лечения.
Я кое-что смыслю в системообразующем реформировании кино и театра, и эти мои знания – результат длительного опыта и наблюдения за десятками реформ, происшедших на моём веку.
Такого рода старых управленцев, «ногами прошедших» извилистый и тернистый путь реформ, в стране еще вполне достаточно (среди них есть и весьма успешные старые управленцы).
Думаю, таких в каждой важной отрасли наберется не один десяток – и профессиональных управленцев искусства, и профессиональных управленцев здравоохранения, науки, образования, армии, регионального администрирования и т.д.
В своё время Союз Кинематографистов проводил «управленческие игры-семинары», в которых не принимали участия «старые кадры», понимавшие, как система функционирует, а участвовали только «реформаторы», которые не предвидели иных вариантов развития реформ, кроме как «вперед и выше, к сияющим вершинам».
Но «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».
Реформаторы в силу отсутствия управленческого опыта не могли знать или предвидеть всех подводных камней, которые следовало бы учесть или обойти, а в результате ими были смело разрушены все производственные циклы и базовые правила киноиндустрии, так толком и не восстановленные по сей день.
В сущности, то же самое произошло и с образованием, и с наукой, и с кучей других вещей, разрушить которые «реформированием» было несложно, а восстановить почти нереально. И никто из реформаторов не учитывал простого и важного правила, записанного еще в клятве Гиппократа: «Не навреди».
Вот и ныне, когда я вижу, как устраиваются те или иные «управленческие семинары» и проч., я всё время думаю: почему на них никогда не зовут «старую гвардию», хотя бы в качестве оппонентов, хотя бы для того, чтобы «свежая поросль» могла узнать, к каким реальным результатам МОЖЕТ привести то или иное действие, направленное на модернизацию?
Просто, чтобы избежать возможных ошибок, многие из которых никуда не улетучиваются с годами, а только накапливаются и принимают характер системных.
Я сейчас постоянно сталкиваюсь с чудовищными системными проблемами в школьном гуманитарном образовании, и студентам своим вынуждена объяснять вещи, которые должны были составлять базу их знаний и навыков, полученных в школе.
Но не составляют.
И я знаю, что молодые преподаватели в творческих вузах сегодня учат хуже, чем старые, и этот процесс деградации обучения становится – уже стал – практически, всеобъемлющим.
Не потому, что молодые глупее, а просто потому, что за последние 25-30 лет они с каждым новым поколением получают всё более ограниченный объём навыков и знаний.
И да, вопрос старенького доктора тоже не забываем: а чего конкретно мы хотим добиться этими реформами?
Или это просто реформы ради реформ?

Возинья и Месси.

Проснулась после бессонной футбольной ночи.
Впечатления те же. Уже не на волне эмоций (бедные мои соседи, как я орала в ночи, - но с балкона было слышно: я не одна ору!).
Мне ночью со всего мира звонили люди – и те, кто звонит каждый день, и те, которые не звонят годами, и все кричали – «Ты смотришь? Ты видела?».
Я смотрела, я видела.
Слушайте, я не скажу, что Аргентина провела хорошую игру.
Конечно, она играла «без божества, без вдохновенья», но ей зато судейка подсвистывал каждую секунду, закрывая глаза на очевидные фолы, останавливая игру в её пользу и не останавливая, когда надо было, не позволяя даже прикоснуться к Месси – свистел моментально, а в финале свистнул, не дав разыграть угловой.
Игра была без шуток валидольная, Антон Климов даже написал у себя в телеге, что спонсор Аргентины – валидол.
И вот, в результате, я подумала: всё-таки, в этом мире не всё держится на богатстве, власти, славе.
Вот опять, когда уже внутренне разводишь руками и говоришь себе «А что я могу поделать?», выходит на поле эта команда микроскопической страны, собранная из безнадежных аутсайдеров в профессии, и показывает всем, что мужество и огонь в сердце всё еще чего-то стоят в этом бессовестном мире.
Команда Кабо-Верде стала не просто «открытием ЧМ», как пишут в СМИ.
Она стала практически флагманом для каждого, у кого от бессилия опускаются руки.
Эти мужики вышли на поле под девизом: «Борись! А остальное в руце Божией!».
Вспоминаю этот матч, и слёзы наворачиваются.
P.S. А у Возиньи, Жосимара Диаса, в инсте уже почти 21 миллион подписчиков, потому что так думаю не я одна.

Как же я все эти 20 лет ненавижу Маттерацци!

Эфрос и его театр.

И им обоим это общее непонимание их было больно и обидно.
А Юрка Богатырев по жизни не хотел быть ВиктОром, он хотел быть Федей, но не мог.
И вот он дико злился на Михалкова: зачем тот не дал ему Обломова, а дал Штольца.
Павлов ему и говорит после спектакля:
– Юрасик, а что ты на Никиту-то злишься? Ты хотел бы быть Федей – вот, в сущности, Никита тебе Федю и выдал, правда, в онемеченном варианте. А Обломова – в лице ВиктОра – тебе дал сыграть Эфрос, так ты и на него обижаешься – почему не Протасова.
Богатырев задумался, и молчал всю дорогу до дома. А там они с Павловым нажрались, и Богатырев сказал, что у него натура такая – актерская, подлая: ему всегда чужая роль кажется слаще.
И вот тогда Павлов и говорит ему:
– Понимаешь, Юр, Эфрос – это ведь не Федя, это ВиктОр. Так что по-настоящему это ты – его протагонист.
И мы стали говорить о судьбе Эфроса, о его спектаклях, о том, почему он – как ВиктОр, и о том, почему в качестве альтер-эго на Бронной он себе выбрал именно Волкова...
Так до утра и проболтали, а потом в сотый раз все трое друг другу объяснились в любви и завалились спать – мы на кровати, а Богатырев на диване.
Потом нам надо было по делам, Богатыреву на Мосфильм, мы разбежались, потом на стрелу, и уже больше в тот день не встретились.
А когда мы утром после поезда вошли домой, в питерскую квартиру на Невском, Богатырев, еще не ложившийся, позвонил нам, попросил, чтоб я позвала Юру к телефону, и сказал Павлову:
– Ты был прав. Я теперь всегда буду играть ВиктОра, словно это – Эфрос...

Я не помню, кто сказал: «Мы, которые знали великих, не должны об этом забывать, несмотря на то, что на смену им пришли ДРУГИЕ».
В самом деле, когда знал и помнишь по-настоящему великих, даже само слово «великие» начинаешь тщательно беречь от тех, которые пришли и заняли их опустевшее место, думая, что так и надо.
Его убили. Его, конечно же, убили, хоть так поворачивай, хоть этак.
И убили не актеры-первачи, а тот «второй ряд», который и первым-то становится именно в эпоху смут, пользуясь этими смутами. И который даже представить себе не мог, что кого-то может физически убить обида. Куда им...
Не зря Виктор Розов назвал их чернью.
Звучит, наверное, жестковато, но я это и по сей день вижу так, а подстраиваться под кого-либо не собираюсь.
Несколько «шибко прогрессивных артистов-нонконформистов» расправились с великим режиссером Анатолием Эфросом.
Они ему не могли простить, что он пришел в их театр ставить спектакли.
Он не умел интриговать, он не умел защищаться.
Он умел только делать прекрасный театр и хотел его делать. Он думал, что пришёл им помочь. Но они думали иначе.
А против упырей он был бессилен.
Поэтому просто умер от инфаркта.
Один из прогрессивных потом понял, что натворил, дорого заплатил за содеянное, мучительно и долго раскаивался.
Остальные – нет.
Ничего, заслуживающего сколько-нибудь серьезного внимания, эти пламенные борцы не создали, про них будут помнить только это: что они убили Эфроса.
Я не могу представить себе его в современном театре…
Не могу себе представить его, заставляющего, к примеру, Отелло – НикНика Волкова – бегать с голой жопой по проходам за Яго. Да и не согласился бы НикНик.
Я не могу себе представить его, заставляющего Ромео и Джульетту возиться с мягкими игрушками, поливать друг друга водой или посыпать песком. Ему это просто не было нужно: всё, что он хотел сказать, – он умел говорить через людей на сцене, он не ставил спектакли для аутистов и про аутистов.
Чтобы разобраться с жестокостью и пороками мира, ему не надо было одевать Раневскую и Лопахина в будённовки. Ему для этого было вполне достаточно просто Аллы Демидовой и просто Высоцкого…
Мне кажется, что со смертью Эфроса как раз и началась глобальная эрозия той уникальной театральной культуры, которая сегодня разрушена уже до основания, практически.
И немногочисленные отдельные ее островки сегодня – это, увы, уже не основа. Это рудимент.
Рудимент великой театральной эпохи.
«Нету их – и всё разрешено!».
Я в день смерти Эфроса написала текст «Викт`Ор» (ударение на последнем слоге), потому что именно в образе Викт`ора Каренина всё время Эфроса себе и представляла – «с той самой минуты, как посмотрела во МХАТе его спектакль «Живой труп».
Напомню тут этот текст в день рождения Анатолия Васильевича.
***
ВИКТОР.
Смерть Анатолия Васильевича Эфроса, как и смерть Георгия Александровича Товстоногова, я буду оплакивать до конца своих дней.
Конечно же, мне остро не хватает и Петра Наумовича Фоменко, и других выдающихся театральных режиссеров, но только эти двое у меня твёрдо ассоциировались и равнялись слову «театр».
Я к Товстоногову ходила за чувствами, а к Эфросу – за мыслями.
У Эфроса на Бронной «главным по мыслям» был НикНик Волков, а в его мхатовских спектаклях – Калягин.
Но мне там значительно интереснее были Вертинская и Богатырев (в «Тартюфе» еще и Любшин).
Мы с Юрой сидели на «Живом трупе», и Павлов мне в антракте с такой горечью вдруг сказал:
– А ведь это чудовищная несправедливость, что поганца Федю с его цыганьём все любят, а дивного ВиктОра – нет. Типа, Федя – яркий, тонкая художественная натура, а ВиктОр – прямой, как палка. У Венгерова в фильме так и было, когда Федя был Баталов, а Каренин – Басилашвили. А тут – когда Каренина играет Юрасик, а Протасова – Калягин, всё же совершенно очевидно...
Для Павлова это было личное: он и сам был как ВиктОр: правильный, чистый, честный. Без этих подвывертов и завихрений протасовских. Протасовым в нашей семейке, скорее, была я. И Павлов понимал прекрасно, почему Федю все любят, а ВиктОра – не все. Потому что ВиктОру было труднее соответствовать.
И Эфрос был такой же, как ВиктОр.