Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

270 лет тому назад.

27 января 1756 года в Зальцбурге, в семье Леопольда Моцарта, скрипача и композитора в придворной капелле князя-архиепископа зальцбургского, родился
Иоганн Хризостом Вольфганг Амадей (Теофил) МОЦАРТ.
Сегодня Моцарт – первый композитор мира по частоте исполнения произведений.
Каждые 6 минут в мире играют что-то из его наследия:
20 опер, 17 месс, около 50 симфоний, масса разного по мелочам, например, 22 сонаты для клавесина, 15 циклов вариаций для фортепиано – в общей сложности 626 сочинений.
Впрочем, наш Чайковский по частоте исполнения Моцарту не уступает, а временами даже вырывается вперёд.

А это – музыка, которую я больше всего люблю у Моцарта.
https://www.youtube.com/watch?v=Vl2kOqy_Uc4

200 лет Салтыкову-Щедрину.
Не из моих любимых авторов. Но не могу не отдать должное, поэтому – прекрасный текст Якова Миркина:

https://rg.ru/2026/01/27/chudesnyj-uzhasnyj-chelovek.html
«...Привычка публично сечь самого себя никогда не оставляла его. Вот его прощальная исповедь: «В смысле общественного влияния – полная неизвестность; в смысле личной жизни – оброшенность, пренебрежение, почти поругание» (Салтыков-Щедрин. Имярек). «Жизнь его была заурядная, серая... Он был писатель по природе... но ничего выдающегося не произвел».
Зачем он так себя?
«Имярек умирает... Только очень немногие продолжают видеть в Имяреке человека, более нежели когда-либо нуждающегося в сочувствии. Но и у этих немногих – дела... Он один, Имярек», с «целой энциклопедией самых жгучих болей». А что под чертой жизни? «Разрозненность и отсутствие живого дела»...
Мы знаем, что это не так. Вы, Михаил Евграфович – лучший в мире насмешник над идиотами. Мы Вас очень любим. Но скажите, как жить? Смех Вашим смехом, но что в остатке? О чем мечтать?
...Что сказать? Чудесный, но ужасный человек. Очень сложный. Ему 200 лет. Выворотил себя для нас наизнанку. У него не было хеппи-эндов. Хорошо бы нам жить счастливей, чем он жил. Хорошо бы так жить, как он хотел. Хорошо бы сделать столько, сколько он смог. И еще – хорошо бы устроить такой порядок вещей, при котором никто и никогда не мог бы повторять вслед за ним, что справедливости и любви нужно ждать всю жизнь, пока не уйдешь».

Я не вспоминаю про ту женщину и её ребенка. Я о них просто всегда помню, никогда не забываю с тех самых пор. Память о них меня не покидает никогда.
Не судьи мы им – никому, и Гранин с Адамовичем не были судьями.
Они просто собрали свидетельства. И без этих свидетельств, в том числе, и свидетельств об озверении, не было бы того, из-за чего каждый раз, как я думаю о Блокаде, – мне хоть криком кричи.
Мы об этом даже с Юрой старались не разговаривать – только с теми, кто это пережил и помнил. Потому что – что бы мы могли сказать друг другу? Только обняться и рыдать.
А слово «голод» – это просто слово и всё.
Для тех, кто не знает.

И еще про Блокаду.
27 января – для всех просто историческая дата, а для ленинградцев – святой ленинградский праздник, фактор генетической памяти.
В этот день, в свой день рождения, мой сын обязательно служит в своём храме Св. Апостола Луки панихиду по блокадникам. И вчера, в свой день рождения, тоже служил.
Во всех храмах Санкт-Петербургской епархии служат по ним панихиды в этот день...
Ни у кого из нас в семье никогда не поднималась рука выбросить кусок хлеба, и я всегда размачивала в молоке сухие куски, или аккуратно срезала плесень со случайно завалявшейся горбушки, а Павлов и обрезочки выбросить не давал: «высыплю птичкам, они сами разберутся, что съедобно, а что нет».
Есть два похожих глагола – помнить и вспоминать.
Они означают разные вещи, но их часто путают. У людей сегодня вообще странные (на мой взгляд – весьма печальные) отношения с родным языком.
Я в день снятия Блокады, сказала, что хочу вспоминать мучеников и героев, а есть кто-то, кто вспоминает зверей.
Я говорю именно о воспоминаниях.
О том, что весь этот адский комплекс подробностей и бесчеловечных деталей, которых всё больше начинает всплывать в сети, и которыми уже нередко начинают грязно спекулировать, – тем не менее был в действительности.
Просто сегодня, чтобы достучаться до эмоций людей, не имеющих представления ни о том, что такое голод, ни о том, что такое холод и бомбежка, авторы стараются показать «больше ада», и в этой погоне за приметами озверения, до которого были доведены люди, как-то утрачивают память о чудесах героизма и человеческого самопожертвования среди этого ада...
А как по мне – то именно сосуществование полного расчеловечивания с вершинами человеческого духа и делает эту страницу нашей истории столь нестерпимой и незаживающей.
Кабы не ужас этих всех воспоминаний – для нас слово «Блокада» давно уже было бы пустым звуком.
Я, к примеру, читала, что боярыня Федосья Морозова была в земляной яме заморена голодом. Я это знала всегда, но никогда не думала об этом, глядя на картину Сурикова. Я видела всё, что угодно – пассионарную страстотерпицу, воительницу и т.д.
А потом где-то у историков случайно прочла, что окрестности ямы, где сидела красавица Федосья, люди старались обходить за версту, потому что оттуда несся непрерывный, ни на секунду не умолкавший звериный вой: «Хлебцааааа!»...
И меня от одной этой детали переклинило. Я после этого не могла спать. Довольно долго. Ей вовсе не предлагали еды за троеперстное знамение. Ей вообще не предоставляли выбора. Её мучительно убивали, да и всё, без вариантов. И что, страшная жертва Федосьи стала от этого для меня меньше? Она, напротив, стала очевиднее. Приблизилась ко мне на расстояние вытянутой руки.
Где та боярыня – и где я? Но этот её нечеловеческий вой из ямы нас соединил. Я её прежде вспоминала весьма изредка, а теперь помню всегда.
Когда я читала «Блокадную книгу», я была совсем юной дамой, недавно ставшей матерью.
Там много было страшного для меня, и защитные функции сознания молодой кормящей женщины быстро стёрли из памяти огромные куски этой книги: спустя лет 20, я её перечитывала как впервые, хотя я – внимательный читатель.
А один эпизод этой книги я во второй раз промахнула, не перечитывая. И потому, что помнила его почти дословно, и потому, что у меня не было сил это перечитывать.
Кстати, не самый страшный из описанных сюжетов.
Молодая женщина Блокадной зимой выгнала из дому потерявшего карточки любимого сыночка Игорька – 11 лет отроду. Он ушел и больше не вернулся.
Она выжила. Отъелась. Из страшной старухи снова стала молодой красавицей. Дожила до Победы. Дождалась мужа с войны. Про сына сказала, что умер от голода. Тогда такого объяснения было достаточно.
Повесилась она в январе 47-го. Когда память к ней полностью вернулась.
Мужу, который ничего не знал, оставила подробную записочку о том, как погиб Игорёк 5 лет тому назад.
Я этот сюжет прочла, будучи кормящей матерью, и он с той самой поры сидит у меня в подкорке где-то. Это – не воспоминание, это – Память.
В том числе и о том, что с человеком может сделать голод.

Пока был папа – все знали, что нерешаемых проблем не бывает. Папа решал всё. Пока был папа – никто из нас ничего не боялся. Вообще ничего, потому что папа мог выручить из любой передряги. А очень многих передряг смог просто не допустить.
И он цементировал семью.
После его смерти семья стала стремительно распадаться, фрагментироваться. Но именно папа во всех нас, своих детей и внуков (и в их мужей и жён, которых тоже считал своими детьми), сумел намертво вложить это чувство семьи, ее острой необходимости, ее неотменимости, важности всех ее горизонтальных и вертикальных связей.
После его смерти семью, как умели, понесли на своих плечах мой брат и мой муж. Но у них уже были разные представления о том, как это делать, и начали появляться «зазоры и швы».
Сейчас из мужчин в семье остался лишь мой сын.
Но папа успел стать для него не просто любимым дедом, а и лучшим другом. Если мой взрослый сын сегодня кому-то и подражает в своей собственной жизни – то именно моему отцу.
Круг замкнулся.
А ниже – один из моих рассказов про папу.
Папа, я тебя помню и люблю.
************
ПРЕОДОЛЕТЬ ДВА СТРАХА.
Мне в нежном возрасте сперва сильно не повезло, и я попала в класс, где слово «умный» было ругательством.
Я в классе самая маленькая была, меня родители в школу затолкали в 6,5 лет, потому что я в садике уже всех достала – умничала и дралась, дралась и умничала!
Я росла в социально пёстром дворе, где дрались, курили в рукав, где дети из хороших семей гордились дружбой с хулиганами.
И в первой своей школе я быстро растолковала одноклассникам, что «самый умный» – не значит «самый слабый».
У нас в классе был главная сволочь и мразь – Колтышев, сын знаменитого профессора Колтышева. И он здоровый такой гад был, и бил всех портфелем по голове. Я гантель в портфель положила, и тоже ему так портфелем-то вмазала.
Мама потом орала, что я бедного Сашеньку убить могла.
А папа сказал, что там в башке у сучонка так и так ничего нет, и что таких хрен убьешь!
Я сегодня понимаю, что первой моей школой жизни, конечно, была не школа, а именно двор.
И вот, в связи с этим всем, вдруг вспомнила, как маму впервые вызвали в школу – по-моему, день на пятый или шестой после начала моего образования.
Я очень плакала и боялась этого, почему-то (не знаю даже, почему я поняла, что этого надо бояться?).
Но двое пацанов у меня стащили тетрадку (где мы палочки-крючочки рисовали), и стали ею перебрасываться. А я уже тогда знала (по двору): если у тебя утащили вещь и перебрасывают, последнее дело – метаться за ней. Сами отдадут. Есть способы.
Поэтому я подошла к тому, кто был ближе, и пнула ногой в живот. Тетрадка оказалась у меня мгновенно.
Но училка была в шоке от поведения маленькой девочки из хорошей семьи. Мама начала меня было ругать дома, но папа сказал ей кое-что, и она оставила меня в покое (в тот раз).
Он у нас был жутко непедагогичный (мама ему миллион раз это говорила, но он не внимал), и потому папа мне сразу объяснил, что бить надо было в морду.
И объяснил, что человек обязан в жизни преодолеть два страха – дать в морду и получить в морду.
Есть люди, которые их так и не преодолели, и потому всегда получают.
Я крепко запомнила.

День рождения папы.
Мама однажды запретила мне вывешивать их с папой фото – и её запрет действует до сих пор, потому что отменить его уже некому.
Но она не запрещала мне рассказывать про папу.
Мой отец, 20-летним лейтенантом, выпускником Сумского артиллерийского училища, попал в часть под Ровно за неделю до войны. Так что на фронт ему уходить не пришлось – фронт сам к нему пришёл.
Их батарею должны были отправлять в летние лагеря на учения. Пушки подготовили к транспортировке. Были сняты, отдельно упакованы, соскладированы прицелы. Упакованы и еще не соскладированы боевые снаряды.
Когда ночью внезапно начались артобстрел и бомбежка, он спросонку решил, что проспал, что учения начались без него – и страшно испугался.
Так и встретили войну 22 июня.
Палили без прицелов в белый свет, как в копеечку, на удачу: попадут – не попадут... Перемещались на восток – «выравнивали линию фронта».
Повоевал папа так вот до 17 сентября 41-го, его батарея была «счастливой»: до сентября дожили 2 человека. В других – выкосило вчистую.
За день до переформирования папе раздробило ступню, а заряжающему осколок попал под легкое. Заряжающий вытащил лейтенанта в санбат.
Папа выжил, заряжающий умер в санбате. С родителями заряжающего папа поддерживал связь до самой их смерти.
Ордена и медали догоняли его по госпиталям. Папа каждый раз удивлялся: отступающим особо на награды не расщедривались. Видимо, он не просто так отступал, но про подвиги свои он не рассказывал: говорил «стреляли и стреляли, что рассказывать...».
Он в госпиталях провел что-то больше полутора лет: доктора жалели молоденького лейтенантика 21-го года отроду, и пытались максимально сохранить ему ногу. В результате эту ногу ему резали 16 раз, и дорезали в конце концов почти до паха, он прошел все стадии газовой гангрены и чудом выжил, хотя могли с самого начала оттяпать по колено, и через пару месяцев отец был бы уже здоров.
Откочевав так по госпиталям, отец, после 16 операций, остался 22-летним инвалидом и начал жить сначала...
Мы с братом, малышами, играли его медалями и орденом, а потом потеряли их.
И документы куда-то подевались – родители не особо тщательно свои наградные документы хранили: тогда за них, кажется, ничего не полагалось, а если и полагалось, то они не любители были ходить и требовать льготы: отец был инвалид без ноги, ему каждый год приходилось проходить ВТЭК, и его доктор, смущаясь этой чьей-то глупости, всякий раз горько шутил: «Ну что, нога еще не отросла?».
Отец отшучивался: «Жду!».
Про свой последний бой отец говорил так: «Всех поубивало, остались вестовой, заряжающий раненый, да я, лейтенант. И так мне показалось обидно и унизительно вот так вот сдохнуть тут без толку и смысла, что мы втроем вытолкали на бруствер эту нашу пушку без прицелов, и прямой наводкой стали жарить, пока нас всех не поубивают. Ну, вестового убило, меня ранило, а заряжающий, который меня до санбата дотащил, умер в санбате от потери крови».
Папа на мои настойчивые расспросы сказал, что из их полка выжили 3 человека – лейтенант (он сам), майор и полковник. Все калеки. Это папины слова, не мои.
А на вопрос, что на войне было самым страшным, папа неизменно отвечал: «Погибать в 41-м, когда не знали, чем всё кончится... В 45-м погибать было обидно, а в 41-м – страшно...».
Он о своих наградах не говорил, а я и не спрашивала....
Из папиного наградного дела, которое я в прошлом году нашла на сайте «Подвиг народа»: «Во время боя личным почином выбросил орудие (батарею) на открытую позицию и расстрелял в упор наступающего противника и его технику; командуя подразделением, уничтожил противника превосходящей силы».
Я в жизни не встречала человека, более остроумного, чем мой отец. Там, где он бывал, всегда вокруг собиралась толпа и стоял ржач. Я его остротами и афоризмами по сей день пользуюсь и всегда они имеют успех.
Папа был главой всего нашего клана. Каменной стеной.

27 ЯНВАРЯ - День снятия блокады Ленинграда.
За время блокады на город было сброшено 150 тыс тяжелых артиллерийских снарядов и свыше 107 тыс зажигательных и фугасных бомб
17 августа 1943 - самый длительный обстрел Ленинграда. За 13 часов 14 мин немцы сбросили 2 тыс снарядов

Ежедневно от истощения умирали до 4 тысяч человек. Ели жмых, обойный клей, кожаные ремни, ботинки.
Служащие, иждивенцы, дети получали 125 гр хлеба в день; рабочие - 250; военизированная охрана, пожарные и истребительные отряды – по 300 гр.
Пекли блокадный хлеб из ржаной и овсяной муки с добавлением целлюлозы, обойной пыли, хвои, жмыха и нефильтрованного солода. Хлеб был черным и горьким на вкус
Самая холодная зима - первая блокадная, до -32°С
В это трудно поверить, но город жил! Работали театры, библиотеки, филармония, радио;
творили поэты, писатели, композиторы, художники

«Писала часто в ванной комнате. Положу на умывальник чертежную доску, на нее поставлю чернильницу. Впереди на полочке — коптилка..Я хочу остаться. Твердо хочу остаться на все страшное впереди. Голова кружится от утомления и слабости, но я скрываю свое состояние и усердно пишу, внутренне терзая себя за плохое качество работы»
Анна Остроумова-Лебедева

Многие художники переехали в здание Союза художников, соорудили нары, под тусклый свет коптилок, голодные, изможденные, замерзшими руками, дыханием отогревали краски и продолжали писать картины - свидетельства страшной блокады

Вместе встретили 1942 г. Стол накрыли белоснежной скатертью, на тарелках разложили сэкономленные кусочки блокадного хлеба и расставили блюда с разрисованными на них яствами
2 января в холодном Выставочном зале торжественно открыли Первую выставку своих работ
Зал вычистили, постелили ковровые дорожки.
Кто работал дома, с трудом везли картины на санках.
Каждый день на Выставку приходили 15–18 таких же изможденных ленинградцев - немыслимая цифра.

Среди художников, погибших в блокаду:
Павел ФИЛОНОВ, умер от истощения 3 декабря 1941 года

«…он лежал в куртке, теплой шапке, на левой руке была белая шерстяная варежка, на правой варежки не было, она была зажата в кулак. Он был как будто без сознания, глаза полузакрыты, ни на что не реагировал. Лицо его, до неузнаваемости изменившееся, было спокойно. Рука большого мастера, не знавшая при жизни покоя, теперь успокоилась»

Иван БИЛИБИН - всего пять лет как вернулся из эмиграции, на предложение наркома просвещения отправиться в эвакуацию, ответил:
«Из осажденной крепости не убегают. Ее защищают»

Работал над иллюстрацией к былине:
«Книга должна выйти, когда наступит победоносный мир»
Умер 7 февраля 1942 года

Леонид ЧУПЯТОВ:
«Я умру здесь, и моя семья, так мы решили…»

«Умирая, он писал картины. Когда не хватило холста, писал на фанере и на картоне.
Лучшая его картина темный ленинградский двор колодцем, вниз уходят темные окна, ни единого огня в них нет; смерть там победила жизнь; хотя жизнь, возможно, и жива еще, но у нее нет силы зажечь коптилку.
Над двором на фоне темного ночного неба — покров Богоматери.
Богоматерь наклонила голову, с ужасом смотрит вниз, как бы видя все, что происходит в темных ленинградских квартирах, и распростерла ризы; на ризах — изображение древнерусского храма. Душа блокады в ней отражена больше, чем где бы то ни было»
Из воспоминаний блокадника Дмитрия Лихачева

Шостакович рвался на фронт, но ему отказывали.
Тогда он вступил в ополчение, жил в Консерватории, дежурил на крыше, обезвреживал зажигательные бомбы и урывками,голодая, промерзая до костей, сочинял знаменитую Симфонию N 7 (Ленинградскую)

9 августа 1942г.в Ленинградской филармонии Симфонию сыграли музыканты оркестра под управлением Карла Элиасберга.
Полуживые, еле державшие инструменты в руках, они исполнили великую музыку так, что ленинградцы в осажденном городе окончательно уверовали в победу.

В 2022 г. Суд Санкт-Петербурга признал блокаду военным преступлением и геноцидом русского народа.
Из 2,5 млн ленинградцев в блокаду погибло 1,093 млн человек, из них 34 % дети до 14 лет.

Л.Чупятов. «Покров Богоматери над осажденным городом». 1941

@Лариса Бравицкая