Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Я всё время вижу в сети конфликты между лоялистами (неправильно Родину любят), конфликты между диссидентами (неправильно государство российское ненавидят), но никогда не встреваю в эти споры, хотя по некоторым из них свою точку зрения имею.
Просто, я уже много подобного рода конфликтов видела на своём веку, – ни из одного ничего путного не вышло.
А еще на моей памяти был один конфликт, имевший довольно трагическую развязку, о которой и вспоминать больно. И это был конфликт внутрицерковный, в котором я не могла принять ничью сторону. Но горюю о нём по сей день.
Однажды великий церковный художник, уже признанный всем миром именно как великий, не удержавшийся от соблазна медных труб, грубо нарушил строгие церковные правила (а художник был монах, как Андрей Рублёв, и добровольно приняв на себя монашеский обет, принял и условия монашеского послушания).
Правящий архиерей, – конечно, понимавший масштаб подчиненного ему по уставу художника, – тем не менее, запретил ему работать – чтоб не заносился и место своё понимал. Закрыл возглавляемую художником школу иконописи, и, что самое ужасное, приказал «переписать» уже наполовину написанный художником иконостас.
По всем показателям – архиерей был в своём праве.
Но это, фактически, как если бы он приказал замазать рублёвскую Троицу и рублёвского Спаса. Ну, по смыслу так получается.
Я просто представила себе такого вот средневекового архиерея – и аж сердце ухнуло.
Я не знаю, как должен был поступить владыка с мятежным монахом, но понимаю, какой урон был в результате нанесен русской культуре.
И всякий раз, когда я вспоминаю об этом конфликте, сердце моё, разумеется, на стороне художника и его недописанного иконостаса.
А разум – хоть тресни – на стороне монашеского устава, правила которого, напомню, были взяты на себя художником добровольно.

Мой разговор с Никой Стрижак в записи можно посмотреть по ссылке: https://78.ru/tv/programs/2026-05-03/otkritaya-studiya/otkritaya-studiya-0305260915

Добрый день, друзья! 🌸 И ещё одно голосование.)
Ирина Васильевна сможет провести лекцию и семинар 10го и 16го мая. Остается нам только определиться со временем.
Хочу напомнить, что лекция занимает, примерно 3ч. Семинар, обычно, меньше, но там важно прямое включение участника в обсуждение- разбор фильма. ☺️

Сделала предпоследнюю (6-ю) плановую операцию на глазах.
Еще одна осталась, а там уж поглядим, что скажут врачи.
Вчера ездила на контроль к профессору, он подробно и чётко ответил на все вопросы, которые у меня еще оставались (и разрешил мне снять послеоперационную повязку).
Поехала домой уже с двумя глазами. Блямкнула эсэмэска в телефоне, я её прочла, захотела снять очки (мне теперь не полезно очки носить всё время, только если надо читать).
Потянулась за очками, но их на мне не было.
Я читала телефон без очков. Впервые, за последние лет 10. Возможно - больше.
🔥😎💪

ПИРОЖКИ
Периодически вижу, как друзья хвастают свежим горячим хлебом из домашней хлебопечки.
Впервые мы такой хлеб попробовали в гостях у Андрея Семенова, слопали целиком каравай, и я заныла: Юр, а давай, тоже купим.
Павлов на меня посмотрел поверх очков и спросил:
- Про пирожки из ростера уже забыла?
Идея хлебпечки мигом испарилась из моей головы.
А ростер подарили Юрке на 50-летний юбилей.
Мы с ним тогда оба были худущие, поджарые такие, внешне совсем молодые - ни мне, ни ему никто даже 40 лет не давал. Я носила размер 42-44, а на нём 48-й плотненько так сидел, что при росте 184 было совсем неплохо, но трещал в плечах, так что приходилось покупать 50-й, который на нем болтался.
И вот, мне, значит, даритель объяснил:
- Берешь 4 куска любого хлеба, кладешь друг на друга, 2 и 2, пихаешь между кусками капельку сливочного масла и потом - всё что хошь: хоть сыр, хоть колбасу, хоть шпроты, и еще всё, что поместится - траву, лимон, яйцо порезанное. Потом закрываешь ростер - туго зажав всё содержимое, и вуаля: через 3 минуты у тебя есть 4 вкуснейших горячих пирожка с любой начинкой.
Я так и поступила.
Получалось обалденно, мы всей семьей экспериментировали, и всё выходило - ум отъешь.
Первым тревогу забил Павлов:
- Ты как мои джинсы постирала, что я их застегнуть не могу? В кипятке, что ли?
Я удивилась: стирала как обычно, никаких претензий прежде ко мне не было.
Но через пару дней, когда я попыталась наклониться, на мне с треском осыпались все пуговицы с парадной белой блузки.
Мы в ту пору еще не имели глупой привычки взвешиваться: всё равно вес в последние лет 10 был один и тот же - плюс-минус копейки.
Но тут я взвесилась.
То, что показали весы, удивило меня настолько, что я решила их отрегулировать. Но регулировка не помогла.
В общем, мы всё про ростер тогда поняли, и про пирожки из него, поедавшиеся тоннами (хлеб и масло просто улетали).
Но, увы, с тех самых пор борьба с весом стала грустной доминантой нашей жизни. А до того мы про вес даже и думать не думали.
С того времени ничем, что заставляет есть побольше хлеба, я никогда не пользуюсь, как бы вкусно ни получалось.
А ростер при переезде в Москву остался детям, живущим в Питере.

Он бормотал не про тех, кто жёг и добивал (про этих он в принципе говорить и думать не хотел и не мог). Про тех, кто рассуждал о правых и виноватых.
Мы так и не поняли, почему им, не любящим режим в собственной стране (а кто его любит-то?), обязательно надо было и самим становиться нЕлюдью, которая спокойно может смотреть на то, как горит живой человек, и про что-то еще там рассуждать. Но с ними, тонкими, пишущими об искусстве, случилось именно это – они стали нЕлюдью.
Прошло 12 лет.
Уже 10 лет, как нет Юры; а пепел Клааса всё стучит, и я помню поименно всех тех, кто не ужасался человекофакелам, а рассуждал про их неправильное поведение.
Даже если бы я тогда была всей душою с майданом, я бы после этого в ужасе от него отшатнулась.
В совершенно лютом и непереносимом ужасе.
До сих пор непереносимом.
И мир, который молча на это взирал – для меня уже не человеческий.
До сих пор.
А потом прочла текст господина Быкова про то, что сгоревшие были сами виноваты. Вот сперва напишет про Пастернака, а потом – про заживо сожженных: «а чего они?».
Я давно вообще не разговариваю про всякий «победивший народ», который где- то вышел на улицу и снес какое-то там правительство, потому что этот вечно побеждающий на улице народ рано или поздно начинает с улюлюканьем выбрасывать людей из окон, сжигать людей живьем, разграблять музеи, громить мемориалы и памятники, весело ставить людей на колени на площадях, принуждая «каяться», и совершает еще массу таких же прелестных действий.
Кстати, как правило, это – молодежь. «Наше будущее».
А взрослые дяди и тёти – тонкие интеллигенты – аплодируют этой взбесившейся улице, хвалят её «светлые лица» и подбадривают её.
А я пытаюсь найти хотя бы 10 отличий всей этой прелести от знаменитых фотографий львовского погрома – и не нахожу. Стиль совершенно тот же.
Те же задорные молодые лица, весело раздевающие и избивающие беззащитных людей... Победившая улица мало изменилась за последние 100 лет.
Как и подзуживающая её интеллигенция.
https://t.me/shelestlive/15903

ОДЕССА.

Я 2 мая 2014 очень хорошо помню.
Мы с Юркой весной 2014 года были в Баден-Бадене.
Я тогда написала в fb – не столько для читателей, сколько для себя: «Выключаю телевизор и компьютер! Не могу, не хочу больше это видеть!».
Для меня тогда слово «Одесса» не было пустым звуком.
Теперь стало.
Но помню всё. Всё помню. Детство не сотрёшь.
И воспоминания 2014 года тоже не сотру из памяти никогда.
************
В Одессе жил мой дядя, папин младший брат, к которому я в детстве ездила на каникулы, жила в центре, в старинном доме на улице Короленко, и на даче в Затоке, на Каролино-Бугазе, прямо на берегу Днестровского лимана и через шоссе от моря и пляжа.
Мы, не покидая дядину дачу, вдвоем с кузиной бреднем ловили бычков в лимане, ели оранжевые персики прямо с дерева, моментально вымазавшись густым сладким соком с ног до головы, загорали на пляже, пили из носика громадного чайника разведенную водой белую Лидию и красную Изабеллу – там, на пляже, все затокинцы покупали разливное вино в большие алюминиевые чайники, детям тоже давали, разводя водой!
К дяде в огромный сад приезжали кооператоры-заготовители, и они обсуждали, сколько в этом году дядя им «сдаст вина» – виноград они называли только вином, никак иначе.
Мы дефилировали по Дерибасовской, зайцами ездили в трамвае со знакомыми вагоновожатыми, знали всех мороженщиков и всех точильщиков ножей в округе...
И домой я возвращалась чернущая, со смешным одесским говором, от которого меня потом с боем отучала мама.
Легендарные Привоз, Ланжерон, Аркадия, Молдаванка, Пересыпь – были для меня не пустым звуком и не словами из песни.
Одесса была любимым городом моего отрочества и юности, о котором я мечтала целый год – от каникул до каникул...
Однажды, в зимние каникулы, именно в Одессе я впервые в жизни вышла зимой на улицу в шубе и в туфлях на шпильках – дома бы меня за это убили, но дядя с тётей этого не знали, и поэтому не возражали... И я целый день, как большая, фигуряла на шпильках по одесским тротуарам...
Уже взрослой я была в Одессе на «Золотом Дюке», и снова чувствовала себя там совершенно счастливой, как в детстве. Там и тогда осуществилась и моя детская мечта: я жила в гостинице «Красная» и завтракала на террасе, мимо которой в детстве ходила, завистливо разглядывая сидевших за столиками...
Этот город и его особенный, ни на что не похожий мир, казались мне вечными, как Рим.
В последний раз я в Одессе оказалась в 1995 году.
И то, что там происходило, и то, как стал выглядеть мой любимый город, и всё вообще так больно садануло меня по сердцу, что больше я там не бывала: не хотела.
Но даже я не могла себе представить, не ожидала того, что случилось потом.
После мая 2014-го в Одессу я и подавно не хочу.
Когда стряслось 2 мая, мы с Юрой уже четвертый месяц жили в Германии, в Баден-Бадене – лечили Юру.
Жили там, обо всем происходящем на Украине говорить старались строго между собой, дабы не навлекать на себя воплей черноротых.
И всё время не могли понять – как это может быть, что одни и те же люди пишут, условно говоря, про культуру и искусство, а потом, в качестве «романтики майдана» постят фото милых барышень, изготовляющих бутылки с зажигательной смесью, которые потом кидают в парней из Беркута.
Мы с Павловым еще поначалу пытались спрашивать, понимают ли эти люди, что такое сжечь человека заживо? Как страдает при этом и плоть, и душа? Как долго страдает и как сильно?
А тонкие эти люди нам отвечали: «Ну, вы слишком эмоциональны!».
И мы перестали спрашивать.
После 2 мая мы никого уже ни о чем не спрашивали.
Только молча читали разборки между гражданами, обсуждающими одесскую Хатынь – кто первый начал, кто был прав – сожженные или сжигающие, кто не должен был так себя вести.
Вести себя так не должны были сгоревшие люди. Ну, или не сгоревшие, а просто прыгнувшие с крыши и добитые палками.
Мы с Юрой обсуждали это между собой тоже – вернее, я орала ему, полуживому, чтоб он не смел всё это читать и смотреть, вырывала из рук планшет, а он всё равно смотрел и читал.
И всё время бормотал: «это же просто нЕлюди какие-то...».