Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

Глеб Кузнецов:
Пара мыслей про связь в последние дни

Исходная ошибка категории
В основе происходящего лежит концептуальная гипотеза, которая воспроизводится последовательно на протяжении нескольких лет. Интернет описывается как "медиум" - канал доставки контента с редактором и кнопкой. Плохой контент замедлить, враждебная платформа - отключить.

Интернет не медиум. Это инфраструктура в том же смысле, в каком инфраструктурой является водопровод или дорожная сеть. Врач и мошенник пользуются одной сетью так же, как едут по одним дорогам. Когда в теплой ванной вскрывают вены - не отключают воду в городе во имя "спасения людей". Инфраструктура не является субъектом правонарушения.

Что именно построено
Россия — объективно один из мировых лидеров цифровизации и цифрового государства. Госуслуги, банковские приложения, СБП — реальные достижения, признанные за пределами страны. Это важно зафиксировать, потому что именно это делает происходящее аналитически интересным.

1 марта вступил в силу закон, предписывающий операторов отключать связь по требованию уполномоченных органов и освобождающий их от ответственности перед пользователями. То есть происходящее - это не "авария" или не "увеличение опасности, требующее новых экстраординарных мер". Это проектное решение.

Кто платит
Жертва отключений  не абстрактный "пользователь". Это конкретный экономический класс: люди, чья профессиональная деятельность полностью или критически зависит от цифровой среды.
Репетитор, врач на телемедицине, дизайнер, разработчик, владелец ресторана с онлайн-оплатой, курьерская служба, бухгалтер на облачных сервисах. У каждого из них есть цифровой актив - навыки, клиентская база, выстроенные процессы, работающий бизнес. Этот актив имеет рыночную стоимость и является результатом многолетних вложений.

Принципиальное наблюдение: чем глубже человек или бизнес интегрированы в современную экономику и чем выше производительность, тем больше потери. Корреляция прямая. Наиболее экономически ценный, технологически грамотный, продуктивный слой общества несёт непропорционально высокие издержки. Изъятие происходит без декрета, без процедуры, без компенсации.

Вторая ошибка категории.
Логика ограничений предполагает определённую модель общества: есть "глобализированный класс" с загранпаспортами, который уехал или замолчал — вопрос закрыт. И есть "глубинный народ", которому цифровая среда безразлична.

Эта модель не описывает реальность. Выросло поколение, не вписывающееся ни в одну из этих категорий. Без загранпаспорта - просто незачем было оформлять с 2020-го. Не оппозиционеры. Не читают эмигрантские медиа не потому, что лишены доступа, а потому что неинтересно. Вполне патриоты. Но их среда обитания - цифровая. Не "потребление контента", а вода для рыбы. Именно они - тот самый экономически продуктивный класс, который платит непропорционально высокую цену.

Нарратив "цифрового суверенитета" работает для аудитории, которую не нужно убеждать. Для осмысленной жертвы нужны понятная цель и ощущение, что жертва к ней приближает. Ни того, ни другого нет, потому что цель формулируется в логике медиума, а платят за неё люди, живущие в логике инфраструктуры.

Структурный итог
Выдающаяся цифровая инфраструктура создавала доверие, именно оно является условием, при котором люди встраивают её в жизнь и бизнес. Она выносится за скобки когда люди строят планы – "электричество есть всегда". Когда инфраструктура начинает работать избирательно по районам, по спискам, по распоряжению, она перестаёт быть инфраструктурой.

Россия построила одну из лучших цифровых сред в мире. Выяснилось, что ею пользуются по доверенности. Доверенность отзывается без предупреждения и без убедительного объяснения.
Технически всё может заработать хоть через минуту. Когда примут решение дать народу послабление и "включат кнопку". Экономически это уже другой актив. И политические последствия этого изменения окажутся практически неизбежны. Ближайшая аналогия происходящего – веерные отключения электричества во второй половине 90-х.
https://t.me/glebsmith77/407

Дальше всё известно. Уход, Толстого больше нет. 8 декабря 1910 г. «Мучительно одиночество, не о ком заботиться, и до меня никому нет дела. Не помню, что делала».17 18 декабря 1910 года. «Пошла ходить по саду, насыпало много снегу, потом прошла на могилу Левочки. И всякий раз недоуменье: неужели это он, мой любимый, дорогой Левочка там, под землею? И всякий раз плачешь».18 19 декабря. «А где Он? Где?».
5 января 1911 г. «Нет духовного центра мира отвлеченной жизни в доме – и это очень тяжело. Любви тоже недостает, но она у меня была отнята раньше в ее выражении, если не в душе Льва Ник-а».
Нет любви. Была отнята. Нет духовного центра жизни. Где Он? Где Левочка? 10 февраля 1911 г. «Переписала дневник Льва Ник., когда он сватался и женился на мне». Быть, пусть мысленно – в другом времени. Когда ее любили. Там спрятаться.
Может быть, когда-нибудь мы привыкнем к тому, что женщина – стальное существо, что нет нужды особенно беречь ее, что все равны и, в сущности, одиноки. Может быть, мы больше не будем признавать – хрупкости. Но как же будет тоскливо. Лучше бы сказать себе: как не погубить, как бы пронести всю жизнь, в тепле и радости, а, больше всего, в любви. Как бы не тревожить своими домыслами, как бы не предпочесть всё человечество – живой любви, живому радостному человеку, тому, кто решил быть рядом.
Мучительно читать чужие истории – но так хочется создать свою. В ней никто не будет страдать – в ней будут любить всю жизнь, без страха и упрека. Хочется сказать, во веки веков, и пусть это будет дано всем тем, кто понял, что без этого – не быть.
Из книги "Деньги и знаменитости"

В 1890 году он еще – Левочка, почти всегда – Левочка. И только с года 1895-го начал нарастать «Лев Николаевич», или даже «Л.Н.», а «Левочка» остался только тогда, когда ему плохо, ибо не раз был почти что при смерти, и его нужно было выходить и спасти.
Как выбить женщину из любви? 12 ноября 1866 г., ей – 22. «Везде и надо всем оживленное, любимое лицо Левочки, который так старался и достигал того, что нам всем было так весело. Я сама удивлялась, что я, солидная, серьезная, танцевала с таким увлечением… Мы ужасно счастливы во всем». А еще? «Все было фантастично и волшебно-прекрасно!».
Даже как-то неловко. Год 1862-й. «Лев Николаевич схватил оглобли и вместо лошади рысью повез меня, говоря: «Вот я буду катать свою государыню».
Как погубить? Есть масса приемов. Пишите о ней в дневниках и так, и сяк, чтобы знала, что навсегда для всех останется «не той» – для мужа –знаменитости, во веки веков! Не дайте ей вымарать эти признания! Отдайте дневники в чужие руки. «Верни дневники!» - таким был один из их смертельных споров лета 1910 года, перед тем, как Л.Н. уйти. Вот запись Л.Н. 3 ноября 1893 г. «Мужья ненавидят именно своих жен… В этом виноваты сами женщины своей лживостью и комедиантством».
А еще что сделать? Не любить ее. Перестать любить. И – подменить другой любовью. К человечеству, к добру, к благу всеобщему – отличная абстрактная любовь, кроткая, евангельская, но не к ней. И понимать, на высоком философском уровне, что она – отстала и меняться не хочет. Да, еще жалеть и желать ей добра, когда она «неспокойна»! «Комическое, если бы оно не было так ужасно и мне мучительно, требование любви» (Л. Толстой. «Дневник». 2 сентября 1910 г.). Это – он о ней.
От этого любая женщина начнет кричать. И будет плакать. И будет страдать нещадно. За что со мной – так? 5 августа 1910 г., Ясная Поляна. Стоит Л.Н. и вслух читает секретарю: «Всякий человек всегда находится в процессе роста, и потому нельзя отвергать его. Но есть люди до такой степени чуждые, далекие в том состоянии, в котором они находятся, что с ними нельзя обращаться иначе, как так, как обращаешься с детьми — любя, уважая, оберегая, но не становясь с ними на одну доску, не требуя от них понимания того, чего они лишены. Одно затрудняет в таком обращении с ними — это то, что вместо любознательности, скромности детей, у этих детей равнодушие, отрицание того, чего они не понимают, и, главное, самое тяжелое — самоуверенность».
Отстраненно, как к ребенку, любя, жалостливо - уже не к женщине. Не требуя понимания. Самоуверенна, равнодушна и отрицает. С ума можно сойти!
А еще как погубить? Не проблема! Есть базовый инстинкт женщины – сберечь, хранить, кормить. Ей нужно защитить своих детей – помните, их восемь? – и внуков. Насытить их! И может случиться завещание, по которому права на всё, что сочинил Л.Н., будут бесплатны. Наследник – не семья, весь мир, ибо так быть должно – по совести и, конечно, по добру. По-евангельски. Бери – и издавай!
Вот еще одна ссора - завещание. Уже переписано? Переделано тайком? Где оно? 10 октября 1902 г. «Отдать сочинения Л.Н. в общую собственность я считаю дурным и бессмысленным. Я люблю свою семью и желаю ей лучшего благосостояния… Я сказала Л.Н., что если он умрет раньше меня, я не исполню его желания и не откажусь от прав на его сочинения…». 13 октября 1910 г. «Больно, что везде тайно от меня… Нож водит мой муж; грозил он мне всем: отдачей прав на сочинения, и бегством от меня тайным, и всякими злобными угрозами…» (С. Толстая. «Дневники»).
Отрывок из «Объяснительной записки к завещанию», заверенной согласием и подписью Л. Толстого: «Воля… Льва Николаевича относительно своих писаний такова:
Он желает, чтобы… все его сочинения, литературные произведения и писания всякого рода, как уже где-либо напечатанные, так и еще не изданные, не составляли после его смерти ничьей частной собственности, а могли бы быть издаваемы и перепечатываемы всеми, кто этого захочет».16
Подписано тайно, на пеньке в лесу.

Всю свою жизнь я изо всех сил старалась отделять в нём человека от Писателя.
И неважно у меня получалось, честно говоря, потому что я, впервые прочитав дневники его жены, почувствовала к нему что-то вроде ненависти, и она уже потом никогда меня не покидала, и я читала его великие вещи потом - мучительно преодолевая личную ненависть к покойному автору.
У меня никогда такого чувства ни к кому не было - будь он хоть сто раз аморален, проигрывай он всё семейное достояние, люби он всю жизнь злую чужую женщину, - они все легко у меня отделялись от их литературы.
Даже вечный обманщик Горький.
А этого я никак отделить не могла, и перестать ненавидеть не могла.
И чем больше ему хотелось быть моральным авторитетом - тем только сильнее ненавидела.
Книги его читала и перечитывала по многу раз, но его ненавидела всё равно.
Кстати, как мне кажется, ему очень хотелось выглядеть князем Касатским.
Но он даже на Федю Протасова или Нехлюдова не тянул.
Яков Миркин
35 мин.
Как погубить женщину за полвека? Для этого нужно жениться на ней, а потом признаться в дневнике, под самый конец жизни, что никогда не был в нее влюблён. «Нынче думал, вспоминая свою женитьбу, что это было что-то роковое. Я никогда даже не был влюблен. А не мог не жениться» (Л. Толстой. «Дневник для одного себя», 20 августа 1910 г.). Неправда? За этим в рукописи следует отчаянная запись рукой Софьи Андреевны Толстой, когда-то Сонечки: «В старых дневниках того времени написано: «влюблен, как никогда. Я застрелюсь, если она мне откажет».
Что еще, чтобы погубить? Рожать до 44 лет, родить тринадцать детей, из которых только восемь смогли стать взрослыми. «По воле мужа я от него родила шестнадцать раз: живых тринадцать детей и трех неблагополучных» (С. Толстая. «Дневники». 28 августа 1910 г.).
А еще? Пусть она утонет в делах семьи. Пусть перепишет тысячи черновиков Л.Н.! 1890 г., ей только 46.
Вот ее дневник. «Я совершенно потеряла всякую способность сосредоточиться на чем-нибудь, на какой-нибудь мысли, чувстве или деле. Этот хаос бесчисленных забот, перебивающих одна другую, меня часто приводит в ошалелое состояние, и я теряю равновесие. Ведь легко сказать, но во всякую данную минуту меня озабочивают: учащиеся и болящие дети, гигиеническое и, главное, духовное состояние мужа, большие дети с их делами, долгами, детьми и службой, продажа и планы Самарского именья — их надо достать и копировать для покупателей, издание новое и 13 часть с запрещенной «Крейцеровой сонатой», прошение о разделе с овсянниковским попом, корректуры 13 тома, ночные рубашки Мише, простыни и сапоги Андрюше; не просрочить платежи по дому, страхование, повинности по именью, паспорты людей, вести счеты, переписывать и проч. и проч.— и все это непременно непосредственно должно коснуться меня» (С. Толстая. «Дневники». 16 декабря 1890 г.).
Кажется, сказала – «переписывать? В ее дневниках это «переписывать» повторяется более пяти сотен раз. 7 января 1891 г. «С утра переписывала дневники Л. Потом учила детей, чинила носки и больше не могу, — что за адская работа!».
16 июля 1895 г. «Вчера опять переписывала до 3-х часов почти. С утра опять переписывала до обеда».5 20 октября 1897 г. «Пишет он путанно, неразборчиво, мелко, не дописывает слов, знаков препинания не ставит... Какого напряжения стоит разбирать всю его путаницу с выносками, разными знаками и номерами!».
10 декабря 1898 г. «Глаза болят, досугу совсем нет, а я все переписываю».
И зачем ей встречать, переписывая, вот это? 14 декабря 1890 г. «Дописала сегодня в дневниках Левочки до места, где он говорит: «Любви нет, есть плотская потребность сообщения и разумная потребность в подруге жизни». Да, если б я это его убеждение прочла 29 лет тому назад, я ни за что не вышла бы за него замуж».

Я про отечественные выборы мало что понимаю – да, если честно, и понимать не особо стремлюсь, поскольку я не вижу ни разницы между партиями, ни собственно самих партий.
Вижу толпы странных людей, жаждущих присосаться к той или иной кормушке, но ничего не умеющих делать – даже и присосавшись к кормушке.
Я не вижу никаких кадровых идей, допустим, в области культуры. Если не считать «кадровой идеей» подросших дочек-внучек, которых надо как-то куда-то пристраивать, и лучше бы, конечно, туда, где они не нанесут слишком большого вреда – т.е. в культуру (тут весь вред уже и без них нанесен, так что сильно хуже уже не будет).
А вот когда «внучкам-жучкам» отдают на откуп что-либо социально значимое, тут, как правило, и наступает самая катастрофа.
Но я, собственно, не про это, а про грядущие выборы.
Ну, во всём мире тут технология одна и та же: умасливать социально активную часть электората.
Пассивная перетопчется, да на неё и не угодишь, а вот активных на время предвыборов, обычно, как-то прикармливают. А отнимать начинают уже после выборов. Так было с пенсионной реформой, так было с ковидными ограничениями и тэдэ.
И вдруг у нас чья-то умная голова придумала начать всё отбирать – и именно у социально активных – в предвыборный период. И делать это демонстративно.
Перекрывать полностью Вотсапп и Телеграм, устраивать бешеную оплату использования VPN (чтобы опять взвыли все, успокоившиеся было, инстаграмщицы), останавливать мобильный интернет по совершенно непонятому принципу и тэпэ (причём, всё это – на пятом году войны, который, почему-то, вдруг оказался куда более «опасным», чем второй или третий, допустим – о которых даже напоминать не хочется).
И постепенно начинает складываться ощущение, что к действенной власти на местах (хотя бы в роли советников) пришли, наконец, тоже «внучки-жучки», «недообразованцы», «дети ЕГЭ», полностью отученные от логического и критического мышления как такового, не умеющие вообще просчитывать никаких сколько-нибудь отдаленных последствий собственных действий. Уверенные в том, что вот «сейчас сделал – завтра получу искомый результат».
Кстати, они почти ничем не рискуют, потому что по ним отдаленные последствия как раз и не ударят, им в самом деле нужна видимость «искомого результата прямо завтра».
Вспоминаю незабвенных «Джентльменов удачи» и их стилистику жизни: «Украл – выпил – в тюрьму!».
Последовательность железная.

Бертолуччи. 85.

Весь остаток фильма я прорыдала – мне уже было ни до чего… Павлов, насмерть перепуганный, держал меня за руку, боясь, что я сейчас начну рожать. Но я не начала – я уже тогда была толстокожая.
И только пару лет спустя, когда в институте Театра, Музыки и Кино заказали из Госфильмофонда эту картину в хорошем контратипе, мы смогли посмотреть ее уже нормально и в нормальном состоянии, и вновь были захвачены этим мрачным эпосом, этой мощной древнеримской сагой, этим, идущим три с лишним часа революционным гимном, в котором выживает и побеждает новое, сильнейшее, но гибнущего старого было смертельно, до разрыва аорты, жаль…
«Последний император» оставил нас обоих равнодушными. А Бертолуччи был как бы уже «свой», не небожитель, подобно Феллини и Висконти, а наш современник, «простой великий режиссер», и про него хватало и духу, и смелости говорить и писать: «усталость мастера»…
А 3 года спустя, когда я на Берлинском фестивале увидела «Маленького Будду» – у меня случился разрыв шаблона. Мои глаза видели старомодную, традиционную, скучноватую «бабушачью» картину, а в душе вставал образ невероятной ценности и цельности, и то, как великое предначертание меняло судьбу обычного ребенка, заставляло задумываться о том, а что это вообще такое – великое предначертание, которым я так грезила в детстве и юности, и настолько ли это хорошо для человека – великое предначертание?
«Ускользающая красота» застала меня в миг ускользания моей молодости… Я ощущала это тогда невероятно остро – я превращалась из той, кого всё еще окликают на улице «девушка», в кого-то иного, и не знала, что с этим ощущением делать.
Фильм в моей жизни случился вовремя. Еще пару лет назад я бы скривилась и сказала, что эта вся живопись и эти все перламутры – для старикашек, что кино – неразбери-пойми про что. И что у Бертолуччи остыла кровь.
Но сейчас я таяла в дымке вместе с Тосканой, смотрела с нежностью и любовью – как смотрел старый художник с лицом некогда непобедимого Жана Марэ, побежденного возрастом.
Я уже не могла самоидентифицироваться с расплывчатой юной Лив Тайлер, состоявшей тогда из одних огромных вишневых губ, но я всё еще могла её понять – я совсем недавно была такой, как она…
И все эти нечаянности, все эти не слишком острые вожделения не слишком брутальных мужчин, вся эта затаённая ускользающая печаль неизбежных расставаний всего и вся, оставили во мне долгий тёплый след…
Но печаль была еще и в том, что я больше уже не узнавала в этих фильмах своего мятежного Бернардо Бертолуччи, своего жестокого и безоглядного Бернардо Бертолуччи.
Мне его подменили.
Это был не он, кто-то другой. И мне моего Бернардо Бертолуччи ужасно не хватало, словно он меня бросил, словно он мне изменил.
Я уже понимала, что «Мечтатели» не станут возвращением былого. Так и вышло.
Это был фильм нежный, одновременно и порочный, и чистый, тонкий и мудрый… Мудрый и терпеливый, как любящий отец.
Но я не чувствовала себя годящейся ему в дочери, я хотела в нем по-прежнему видеть мужчину, воина. Я не хотела шалаша в квартире, а хотела его на поле брани и ристалищ. Я хотела прежней звонкой поступи Командора.
Но я была бессильна…
...Когда родители на цыпочках вышли из комнаты, в которой застали трио своих голых спящих детей, я снова испытала когнитивный диссонанс: мне ужасно были милы эти родители, но среди них третьим – добрым и мудрым – был Бертолуччи. Они словно похитили его у меня и оставили себе…
И только когда его не стало, я ощутила, что он, в сущности, был близким мне человеком, которого я обожала и боялась, на которого сердилась и обижалась, которого ревновала, и которого со мной больше нет.
Узнав о его смерти, я начала было писать про него текст – совсем не этот, совсем другой, практически, некролог.
Начала и сколько-то уже написала.
Компьютер моргнул, и текст исчез.
Маэстро, я думаю, намекнул, чтоб я просто помолчала. Пока во мне не созреет то, что я в самом деле должна была написать.
И оно созрело.