Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

ПРО ЛЮБОВЬ К ЧТЕНИЮ.
Я всё время запрашиваю Иван Иваныча (он же Алиса) о литературных новинках, которые хоть кем-то как-то были отмечены.
Просто, в надежде прочесть что-то, что заставило бы взволноваться от качества текста, от тонких наблюдений, от глубоких мыслей.
Но мне всё время предлагают нечто совершенно неудобоваримое и тупое, сборники банальностей, но изложенных с уверенность, что автор – планетарный гуру.
У меня раньше была уничижительная оценка такого рода произведений: «Я такое километрами могу писать».
Сегодня эта моя формула глубоко устарела: я «такое» писать вообще не могу.
А ведь кто-то же это издаёт, и кто-то же читает, и другим советует…
Что происходит с литературой?
Нынешних модных писателей в еще вполне недавние времена на пушечный выстрел бы не подпустили к издательству или уважающему себя толстому журналу.
Всё, что я сегодня читаю из опубликованного, и даже кем-то хвалимого – чистой воды графомания.
Переводы иностранной литературы такие, что не понимаешь, кто из двоих олигофрен: автор или переводчик.
Как на такой литературе, с позволения сказать (в хорошие времена это и беллетристикой постеснялись бы назвать – всё-таки, «бель летр» – это какая-то ответственность – и автора и издателя) издательства и их дилеры ухитряются хоть что-то зарабатывать?
Сегодня это – чистой воды шарлатанство.
…А потом берёшь в руки старую книжку – читанную перечитанную, – и приводишь мозги в порядок.
Эти перечитанные книжки – как кофе в парфюмерной лавке: очищают забитые всяким хламом рецепторы.

ЛЕРМОНТОВ.
212 лет со дня рождения.

И, право, мало кто в русской (да и мировой) литературе так жестоко и так трезво о себе написал, как этот мальчишка.
О, как же я злилась смолоду на Печорина – и вовсе не за Бэлу, а за Максим Максимыча, за печоринское холодное безразличие к нему и почти что презрение при встрече…
Никак я не могла понять этого. Не понимала, как можно совершенно не оценить чужой привязанности и чужой верности.
Поняла, когда выросла и поймала себя на точно таком же холодном равнодушии к «не твоим» – как бы добры они к тебе ни были, как бы искренне тебя ни любили… Вежливая улыбка, «Да-да, спасибо!»…
Сердцу не прикажешь, а ломать комедию не хочется.
Мне, для того, чтоб поймать себя на этом, понадобилась целая жизнь – плюс Печорин.
Ему для понимания этого оказалось достаточно его мальчишеских 24лет…
Если перевести в это русло лермонтовский личный сюжет, то достаточно просто вспомнить (а кто не помнит, перечитать) историю жизни и смерти поручика Грушницкого, который, всего-то-навсего, хотел зло подшутить над сослуживцем, и заплатил за это своею глупой жизнью.
Очень поучительный сюжет.
Совершенно пророческий.
Кстати, и сюжет про некоего господина Арбенина, возомнившего себя навсегда и во всем правым, всем и мерилом, и судией, – тоже плод непростых размышлений о жизни.
Я это вот его великое всегда помню и люблю!
А про низкое он и сам написал – жёстко и нелицеприятно:

Арбенин
Я ваш ответ предупрежу, пожалуй:
Я здесь давно знаком; и часто здесь, бывало,
Смотрел с волнением немым,
Как колесо вертелось счастья.
Один был вознесен, другой раздавлен им,
Я не завидовал, но и не знал участья:
Видал я много юношей, надежд
И чувства полных, счастливых невежд
В науке жизни... пламенных душою,
Которых прежде цель была одна - любовь...
Они погибли быстро предо мною,
И вот мне суждено увидеть это вновь.
... Два средства только есть:
Дать клятву за игру вовеки не садиться
Или опять сейчас же сесть.
Но чтобы здесь выигрывать решиться,
Вам надо кинуть все, родных, друзей и честь,
Вам надо испытать, ощупать беспристрастно
Свои способности и душу: по частям
Их разобрать; привыкнуть ясно
Читать на лицах чуть знакомых вам
Все побужденья мысли; годы
Употребить на упражненье рук,
Все презирать: закон людей, закон природы.
День думать, ночь играть, от мук не знать
свободы,
И чтоб никто не понял ваших мук.
Не трепетать, когда близ вас искусством равный,
Удачи каждый миг постыдный ждать конец
И не краснеть, когда вам скажут явно:
«Подлец!».

ЛЕРМОНТОВ.
212 лет со дня рождения.

То, что я думаю о нем – это сугубо моя, личная точка зрения, и я никого не призываю ее принимать как эталонную.
Она моя – такая как есть, и я не пытаюсь выдать её за литературоведческую.
В подростковые годы я очень поэзию Лермонтова любила.
Я обожала всю эту кавказскую романтику, все эти «хладные трупы», и «глубокие теснины Дарьяла», и проч – меня прям завораживали.
И вся эта сумрачная мизантропическая романтика «никем не понятого», всё это «но странною любовью» – это было прям про меня: мне тогда тоже казалось, что я, как и он, такая вся из себя шибко особенная и никто меня не в состоянии понять (и менее всего – родители!).
Но стихи его, которые так нравились мне в детстве и юности, по мере моего взросления так и остались, в основном, подростковым чтением...
Повзрослев, я в лермонтовской поэтической лирике разочаровалась, обнаружив в ней много выспренности и подростковой безвкусицы (да и рифм немало совершенно детских), но как раз тогда в мою жизнь всерьез вошли Арбенин и Печорин...
«Маскарад» и «Герой нашего времени» – это были шедевры, с какой стороны ни глянь, и это была уже мощная «взрослая литература». Его проза и его драматургия – это были и есть вещи для абсолютно зрелого сознания, полные человеческой глубины и понимания человеческой природы.
Маскарад – история гибельной страсти и дьявольского самолюбия. Такой степени жестокости, что и самому человеку от них тошно...
Откуда про такое было знать этому злому юному офицеру – Бог весть. Но он знал.
А при слове Демон – все, натурально, сразу все вспоминают картины Врубеля и оперу Рубинштейна, а не текст Лермонтова, который совершенно потрясающ, но разве чувства такой силы, «овеществленные» словами, так же способны мгновенно отзываться в душе, как живопись или музыка?
И всё же, начав своё творческое восхождение с почти дьявольского «я тот, кого никто не любит», он завершил этот путь человеческим, взрослым: «и слёзы первые мои».
Я вообще считаю, что в способном юноше-поэте незадолго до гибели случился внезапный мощный всплеск гениальности... И тайна этой вспышки, как и тайна его упорного саморазрушения, ушла с ним в могилу навек...
Некоторое время тому назад искала, в каком контексте стоит цитата «И на челе его высоком Не отразилось ничего».
Открыла лермонтовского «Демона».
Зачиталась – и так от звонка до звонка всего и проглотила.
Я впилась в «Демона» – и какие же стихи потрясающие опять оказались!
…Михал Юрич остался со мной навсегда.
Да, разумеется, мне вся его история не очень нравится.
Многажды читала всякие самодельные рассказы про то, какой Мишель был засранец (ну, да, был, увы), и как не вытерпел издевательств нервный Мартынов (что тоже правда).
Неприятно?
Да, неприятно. Но я давно уже поняла, что текст художника нередко бывает крупнее личности самого художника.
Хотя, с другой стороны, против правды не попрешь, и другой правды для нас не сочинено. Думаю, он и сам-то себе, вот такому, был не рад.
Думаю, сам про себя отлично всё понимал, недаром так сильно польстил себе в акварельном автопортрете – нарисовав не того, кого видел в зеркале, а того, кого хотел бы там видеть, да не мог.
Но, тем не менее, я не могла бы себе представить, к примеру, чтобы он, – при всей его личной противоречивости, в знак, допустим, нелюбви к Государю (и в знак «странной любви» к Отечеству) – взял бы, да и вышел с флагом Шамиля...
Этот парень, погибший 26-ти лет от роду, не старше современного выпускника вуза, понимал про себя всё.
Ему ведомо было гибельное чувство, и он знал, что оно гибельно, и не жалел о нем.
Но боялся и страдал он не от гибельного своего чувства, а гибельного холода в себе.
Сейчас этот гибельный холод назвали бы клинической депрессией и взялись бы лечить (и, разумеется, не вылечили бы).
Сам с этим гибельным холодом справляться он не умел, а жить с ним было непросто, да не очень и хотелось.
«Герой нашего времени» – тому прямое свидетельство.

Старики-разбойники! https://www.youtube.com/watch?v=niACtKSSzig

Красное платье.

И я подумала, что потом, когда ребенок качал права, вёл себя по-гадски, говорил, что мы плохие родители и что у всех детей так - а у нас этак (ну, сами знаете, какие претензии нам детки предъявляют в разную пору своего взросления), вот этот костюм из моего любимого платья еще долго усугублял мои материнские раны.
А потом дитя выросло, раны зарубцевались, и только старое фото в красном платье мне вдруг про это всё напомнило...