Телеграм канал «Контражур Ирины Павловой»

ГАБЕН.122.

Теперь он переживает гибель сына, или того, кто стал ему сыном.
И эта трагедия оказывается для героев Габена пострашнее, чем собственный «уход в туман»...
Его могучие отцы и наставники лучше всего были «сформулированы» Габеном в «Обезьяне зимой» Вернея, в паре с молодым безбашенным Бельмондо, и в фильме «Двое в городе» Джованнини, где его партнером стал пытающийся остепениться Делон.
Его не страшил этот фон.
Его давно уже вообще ничто не страшило.
Он чувствовал себя лучшим и вечным.
В сущности, так оно и было

ГАБЕН.
ДР. 122.
Жан-Алексис Монкорже лицедейство презирал и считал, что подкопив немного денег, станет фермером.
Мысль о том, чтобы пойти по стопам отца, Фердинанда Монкорже, — модного куплетиста Габена, — да еще и взять себе его сценический псевдоним — казалась Жану-Алексису дикой.
Но Жана-Алексиса Монкорже мы всё равно узнали именно как Жана Габена.
Великого актера, любимого мужчину Марлен Дитрих.
Мир знал очень немного актеров, умеющих молчать.
Просто, молчать и смотреть — без суеты, не совершая никаких ужимок и прыжков, не хлопоча лицом, — совершенно не страдающих от этой бесконечно длинной паузы.
Этим актерам можно было длить паузу хоть до финальных титров, — они бы так и не шелохнулись. А ты бы так на них смотрел и смотрел — без конца.
Их единицы — масштабных и самодостаточных.
Я, например, навскидку, могу назвать пятерых, и трое из них — наши.
Это Лино Вентура, Ефим Копелян, Николай Гринько и Анатолий Солоницын.
Но первый среди них был Габен.
Это всегда был масштаб личности, который безошибочно считывался всеми.
Он никогда не подписывал контракт на съемки, если в контракте отдельным пунктом не была прописана «сцена гнева».
Это когда его каменное лицо превратится в безумную маску, глаза станут белыми и прозрачными, а тонкие губы разорвет криком.
Я эти его сцены гнева могу смотреть бесконечно — они всегда разные и всегда впечатляющие.
Я многие его роли могу смотреть и пересматривать без конца, а особенно у Марселя Карне — в фильмах «Набережная туманов» и «День начинается».
«День начинается» — одна из лучших его работ (если не вообще лучшая).
Масштабная.
Это драма в чистом виде; если угодно, во всей своей непристойности и наготе, без прикрас.
Это кино об одиночестве человека в беде.
А первая половина фильма, где он играет предчувствие любви, начало любви, боль любви — что-то невероятное.
Про то, как он умел играть любовь, все уже позабыли.
А он это умел, как мало кто....
И нелюбовь он тоже умел играть.
Когда красавица Арлетти смотрит на него со всей пронзительностью неутолённого чувства, а он в ответ подмигивает и так по-товарищески ей ухмыляется — что от одной этой ухмылки влюбленная женщина должна бы сразу броситься в пруд...
Потом в своем фильме «Бал» Этторе Скола шаржировал фатоватого Габена — Габена из фильмов типа «Пепе Ле Моко», в вечном светлом пиджаке и воротнике-апаш на бычьей шее... Это он тоже умел.
И с бандитским шиком «отполировать» носок ботинка о собственную штанину, и сдвинуть шляпу на затылок, и флиртовать одновременно с двадцатью разноцветными девчонками...
Его лейтенант Марешаль, простолюдин и плебей, из «Великой иллюзии» Ренуара, так спокойно и уверенно располагался в обществе офицеров-аристократов, и так снисходительно реагировал на них – как на шалости малых детей…
А всё же уходящий в туман, на верную гибель, романтический герой, или самолюбивый лётчик Марешаль из «Великой иллюзии», да хоть бы и те же его шикарные бандиты — все они были короткой молодостью Габена.
Жизнью Габена, его сутью, стала старость.
Белая шевелюра, грузная фигура, оплывший овал лица, стиснутые в нитку губы.
И сцены гнева отяжелели вместе с ним — вместе с Жаном Вальжаном, вместе с комиссаром Мегрэ, вместе с его бесконечными — и невыносимо прекрасными старыми мужиками, чьей мощи не рассчитали враги, за что и поплатились.
Старый Габен в туман не уходил. Он встречал свой «последний бой» лицом к лицу...
А парень из варьете — тот, кем он был в самом начале своей карьеры — «не промах» это и «не дурак» то, — постарев, стал содержателем весёлого пляшущего гарема, основателем кабаре «Мулен Руж» в фильме «Французский канкан».
Всё он мог, этот седой могучий баобаб.
Герой-одиночка, сильный человек, непокорный миру и его правилам, покоряющийся лишь Судьбе, Року.
Великая Марлен Дитрих считала его «совершенным человеком». «Ничего фальшивого — все в нём было ясно и просто»...
Война мгновенно состарила его, из молодого и лихого парня он сразу превратился в матёрого стареющего мужчину, и в этом облике уже спокойно и мощно шагнул в старость, перестав следить за весом и цветом волос.
Теперь герой Габена гибнет не сам.

Особенности петербургского этикета.

Основы петербургского этикета, то есть правил поведения в обществе и публичных местах, закладывались несколько иным путем, нежели, скажем, в Москве.
Чинная, размеренно живущая, боярская Москва с трудом подстраивалась под европейские мерки, которые так активно насаждал царь Петр. Поскольку Петербург был его детищем, то в этом городе и все царские указы исполнялись быстрее, а манеры завозились в новоявленную столицу прямо с иностранными учеными, строителями, архитекторами и художниками.
Жизнь в столице вскоре уже била ключом, а горожане, по большей части чиновничье сословие, и говорили по писаному, и вели себя строго и сдержанно, постоянно ощущая невидимые рамки служебной субординации даже вне самой службы.
Многие черты тех петербуржцев сохранились и по сей день – в нашем городе не принято громко разговаривать, находясь в общественных местах, толкаться, размахивать руками и жестикулировать, выражая свои мысли и чувства. Эмоции передают сдержанно, и если на улице и встретишь человека, который буквально кричит в телефон, рассказывая о чем-то личном, то он явно приезжий.
Известный историк города Лев Лурье отмечает, что петербуржцы испытывают искреннее отвращение к разным толкучкам в общественном транспорте, на народных гуляниях и прочих массовых мероприятиях. Люди стараются отстраниться от тесно прижавшегося соседа в вагоне метро, по возможности избегают касаться окружающих сумками, пакетами, руками.
Москвичи к подобным вещам относятся проще, они люди общественные.
В петербургском обществе и высшем свете всегда ценились вежливость и такт, умение поддержать разговор на тему, приятную собеседникам, а не талант блистать, затмевая собой всех окружающих. В ресторане и кафе оглядываются на тех, кто шумно общается, в метро на эскалаторе слышно обычно только гостей с юга, а жители Северной Пальмиры сдержанно обсуждают свои дела вполголоса.
Согласно неписаным правилам, в Петербурге не принято, перемешивая сахар в чашке или стакане, стучать ложечкой по стенкам, бренчать ложками, вилками и другой посудой во время еды, с аппетитом прихлебывать чай, суп и причмокивать, выражая удовольствие. Некрасиво делать это и дома, в кругу семьи, а не только в общественных местах.
Столица России давно уже переехала в Москву, но даже будучи столицей, Петербург никогда не знал московской суеты, спешки и безумной скорости жизни.
Там люди слишком зациклены на своих желаниях, увлечены достижением личных целей, они все время куда-то торопятся, странным образом не успевая жить для себя.
В городе на Неве преобладает более созерцательный тип: ежедневно в спешке добираясь с работы домой, в садик или в школу за детьми, петербуржцы успевают встречаться с друзьями, ходить в гости, устраивать небольшие совместные праздники. Иным счастливчикам удается даже погулять по паркам и улицам, посетить музеи, кино и театры или просто посидеть и помечтать в одиночестве.
Петербуржцы называют Москву большой деревней, а москвичи Питер – болотом.
Жители Петербурга уезжают в столицу на заработки, а москвичи приезжают сюда на выходные – отдохнуть, побродить по набережным и скверам, посетить театр вместо привычного клуба.
И в том, и в другом городе много приезжих, но Москва готова принять их со всеми привычками и особенностями, а Петербург упорно пытается перевоспитать своих новых жителей, научить и образумить.

Геннадий Занегин https://www.facebook.com/groups/1419910661667568/user/100007174964062/

Перечитываю «Пустыню Тартари» Дино Буццати.
Мне сейчас всё время хочется читать вещи, созвучные с моим ощущением сегодняшнего дня.
Не что-то такое жизнеутверждающее – для этого мне достаточно фильмов, их миллион – а что-то значительное, помогающее осмыслить происходящее с нами сегодня.
Хотелось подумать про то, как человек живет в состоянии ожидания будущего, поступаясь настоящим, считая его не важным.
Книга великая и потрясающая, но я дочитываю уже с трудом: не хочу ничего этого больше.
Я вообще теперь хочу думать, смотреть и читать что-то, что приводит меня в состояние мира с собою, если уж не с реальностью.
Но некоторые цитаты из «Пустыни Тартари» всё же выложу:

•Люди, какими бы близкими не были их отношения, в сущности, всегда чужие друг другу: если человеку плохо, боль остается только его болью, никто другой не может взять на себя хотя бы малую ее толику; если человек страдает, другие этих страданий не чувствуют, даже если их соединяет с ним настоящая любовь. И это порождает в жизни одиночество.
***
•Трудно верить во что-то, когда ты один и невозможно ни с кем поделиться своими мыслями.
***
•Время промчалось до того быстро, что его душа не успела состариться.
***
•Так бывает, когда самые важные часы жизни проносятся мимо, не задев нас, и их грохот затихает вдали, – мы остаемся в одиночестве среди взвихренных сухих листьев, сожалея о том, что упустили опасный, но славный момент.
***
•Болезнь, даже самая затяжная, возникнув (пусть обреченный, не зная о ней, продолжает жить беспечно), постепенно подтачивает организм, на короткое время отступает, создавая иллюзию выздоровления, а потом снова находит для себя местечко поглубже и уносит последние надежды; за это время можно похоронить человека и забыть об умершем настолько, что его сын снова станет смеяться и по вечерам безмятежно прогуливаться с девушками по аллеям мимо кладбищенской ограды.
***
•Жизнь Дрого словно остановилась. Казалось, события одного и того же дня повторялись сотни раз, без малейшего изменения. Река времени текла над крепостью, медленно разрушала ее стены, уносила вниз пыль и обломки камней, стачивала ступеньки и цепи, но Дрого не задевала: ей пока еще не удалось втянуть его в свой водоворот...
***
•Время между тем проносится быстро. Неслышно, но все более стремительно отмеряет оно течение нашей жизни, и невозможно задержать даже мгновение – просто для того, чтобы оглянуться назад. Хочется крикнуть: «Остановись, остановись!». Но бесполезно. Всё, всё уносится назад: люди, весны и зимы, облака, – и зря мы цепляемся за камни, за верхушку какой-нибудь скалы: уставшие пальцы разжимаются, руки безвольно падают, и все дальше несет нас река времени, с виду вроде бы медленная, но безостановочная.

Внезапно вспомнила, как однажды (очень давно) сидела я в баре гостиницы «Прибалтийская» во время питерского фестиваля «Виват кино России».
Сидела в одиночестве, пила кофе, что-то строчила. Фестиваль в это время где-то в других местах крутился-вертелся, а мне надо было уже расписывать церемонию закрытия.
Подошёл Андрей Павлович Петров: фестивальная компания должна была ехать в Дом композиторов, там композиторы Санкт-Петербурга устраивали для киношников какой-то приём, суть которого держали в секрете.
Палыч волновался: а ну, как артисты и прочие знаменитости разбредутся по городу и никто не приедет, а он – Председатель Союза композиторов, – очень старался, чтобы композиторы там не ударили в грязь лицом и выступили во всей красе. Было бы обидно, если бы композиторы собрались, а артисты не приехали.
Я его успокоила:
– Андрей Палыч, никуда они не денутся, все приедут как зайки. Ну, за Рязанова вы отвечаете, за Иру Розанову и Римму Маркову – я, за Алексея Петренко и Глузского – Томская, за Дружинину с Мукасеем – Лебедев. Так что первачи точно поедут. А за ними и остальные потянутся. Все будут, не беспокойтесь.
– Т-т-ты н-н-е п-понимаешь, – взволнованно заикался Петров, – я же с Изей Шварцем в конфликте, ты з-знаешь. Ему Т-томская позвонила и просила приехать, он с-согласился. П-приедет из С-сиверской с-своей, увидит, что п-пусто, и скажет: «Вот так у этого П-председателя в-всегда!».
P.S. Вечер удался на славу. Дубовый зал Дома композиторов просто потряс москвичей своей красотой. Ленинградские композиторы, к которым присоединился Евгений Дога, играли свою музыку, пели свои песни, Саша Колкер приехал с Машей Пахоменко, которая стала украшением композиторского концерта, блистательно играл Шварц, пел Дога, заставил всех хором спеть песенку гардемаринов Лебедев (ему активно помогали Дружинина с Мукасеем), Петров артистично (и почти не заикаясь) вёл концерт, и они даже расцеловались со Шварцем под гром аплодисментов.
Настала минута завершения концерта и перехода к банкету. Актёры, ничего не знающие про жизнь, начали скандировать: «А я иду, шагаю по Москве!» – приглашая к роялю Петрова.
Первым захихикал Шварц – он был просто выдающийся пианист-виртуоз.
Дальше заржал лучший друг Петрова – Рязанов.
Петров покраснел (он умел краснеть, да). Подошёл к столику, на котором была выставлен поднос с бокалами ледяного шампанского, смочил палец, и виртуозно «сыграл» песенку на краешках бокалов, но за рояль не сел.
Играл он всегда плохо, поздно начал учиться музыке. Это знали все.
Но он, в конце концов, был не конь в пальто, – а Петров, – ему, за сочиненную им музыку, уж всяко можно было простить школярскую игру на фортепиано.
Он сам себе её не мог ни простить, ни позволить на публике.
Это были еще те благословенные времена, когда даже великие люди понимали, что они делают плохо, и потому стеснялись это делать.
Сегодня все уверены в том, что всё делают хорошо и ничего не стесняются.

Я в ленте воспоминаний всё чаще вижу то, что я писала 5-6 лет тому назад про ковид, ковидоистерию, вакциноманию и тому подобное.
Ну, конечно, – конец апреля-май 2020, карантинные меры, сначала сдержанное, а потом уже и яростное сопротивление всем тем, кто старательно загоняет меня в ужас, сначала просто споры, а потом уже и разрывы с теми, кто присягнул на верность вирусу и слугам его, и ничего больше понимать и слышать не желает, и на все мои аргументы ответ один: «а ты что – врач?».
Я пыталась объяснить, что врачи – тоже люди, что их можно и подкупить и запугать, – но доводы разума уже не казались чем-то, к чему следует прислушаться.
Постепенно обнаруживались единомышленники, становилось ясно, что далеко не всех удалось запугать или подкупить, сложилась какая-то среда сопротивления ковидобесию – в которую, как ни странно, вошли люди с самыми разными (иногда – диаметрально противоположными и даже враждебными) политическими взглядами, но сплотившиеся против общего врага: обмана и страха.
Потом случилась война, которая внезапно и мгновенно положила конец всей этой вымышленно-выношенной «пландемии». Потихоньку «белые» вернулись к «своим», а «красные» к своим, их перестала объединять борьба с общим врагом (правда, «предателей» запомнили и белые, и красные).
Знаменитый гуру IT-бизнеса, Пол Грэм, написал в своем твиттере: «Эпидемия Covid-19 послужила естественным экспериментом для измерения распространенности независимого мышления. У меня были низкие ожидания, но это оказалось даже хуже, чем я думал».
Я была с ним полностью согласна.
Тем более, что как только прекратилось давление властей во всём мире, на страницы прессы и на просторы интернета выплеснулось огромное количество исследований собственно вируса и вакцины, расследований про мошеннические схемы вокруг вируса и вакцин, а так же про методы «канонизации вируса» и «стигматизации голосов разума».
Про способы всемерного давления на людей и «наведения тени на плетень».
Я это всё к чему.
Судя по всему, нам готовят новую пландемию. Уже слишком густо пошли знакомые признаки и «призраки».
И опять – вчера еще нормальные люди уже начинают истерически писать про «масочный режим», «локдаун» и «вакцины», как про единственный способ спасения.
То есть, «Секта святого ковида» уже потихоньку вновь смыкает свои ряды.
А обладатели критического мышления продолжают себе хихикать и думать, что «повторение уже невозможно», забывая о том, что «эпидемия Covid-19 послужила естественным экспериментом для измерения IQ человечества, и что человечество пройти этот тест не смогло».