Инструменты
Каталог TGAds
beta
Мониторинг
Детальная статистика
Анализ аудитории
Бот аналитики
Полезная информация
Инструкция Telemetr
Документация к API
Чат Telemetr
Не попадитесь на накрученные каналы! Узнайте, не накручивает ли канал просмотры или
подписчиков
Проверить канал на накрутку
Телеграм канал «Капитан Фалькас: заметки китайского преподавателя»
1.3K
0
453
349
0
Подписчики
Всего
7 802
Сегодня
-2
Просмотров на пост
Всего
507
ER
Общий
4.57%
Суточный
3.9%
Динамика публикаций
Telemetr - сервис глубокой аналитики
телеграм-каналов
телеграм-каналов
Получите подробную информацию о каждом канале
Отберите самые эффективные каналы для
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
Анализируйте рекламные посты
и креативы
и креативы
Узнайте какие посты лучше сработали,
а какие хуже, даже если их давно удалили
а какие хуже, даже если их давно удалили
Оценивайте эффективность тематики и контента
Узнайте, какую тематику лучше не рекламировать
на канале, а какая зайдет на ура
на канале, а какая зайдет на ура
Показано 7 из 1 299 постов
Смотреть все посты
Пост от 29.03.2026 20:55
181
0
4
Токио до и после
Через дорогу от галереи Сиддхартха в Катманду находится Nepal Art Council. Посмотрел там фотовыставку TOKYO. Before/After.
Это образцовый экспорт японской мягкой силы, где национальные травмы упакованы в стерильный глянец. Пока за порогом арт-совета энтропия и пыль неспешно доедают остатки непальского дня, внутри разворачивается деконструкция мегаполиса, который окончательно перестал быть местом для жизни и превратился в интерфейс.
Кураторы столкнули лбами имперский бетон 1930-х и цифровое марево 2010-х, создав портрет монстра. Сначала он учился диктовать волю через архитектуру, а потом просто глюкнул и распался на битые пиксели. Нобуёси Араки (фото 1, 2) привычно занимается эротизированной патологоанатомией городского тела. На его снимках панорама Токио рифмуется с женским ню: улицы и плоть — одна и та же пульсирующая материя, одинаково уязвимая перед временем. Рядом Мика Нинагава (фото 3, 4) заливает реальность такой агрессивной кислотой, что за сверхъярким фасадом начинает сквозить ледяная пустота идеального симулякра.
Нацуми Хаяси (фото 5, 6) пытается обмануть гравитацию в левитирующих автопортретах. Если в контексте Токио это выглядит как единственный доступный способ побега от социального давления, то в Катманду воспринимается как затянувшаяся медитация. Кента Кобаяси (фото 7, 8) окончательно взламывает систему. Его работы — это чистый кибер-анархизм: он размывает Токио цифровыми мазками, предъявляя нам город не как географическую точку, а как тормозящий сервер, который забыли перезагрузить перед Олимпиадой.
Забавно наблюдать за непальскими студентами. Они завороженно смотрят на этот стерильный порядок на фасаде, не замечая, как за ним Шинья Аримото (фото 9, 10) фиксирует агонию аналогового мира. Тот факт, что выставка закрыта в дни выборов и праздник Холи, говорит о японском культурном коде больше, чем все экспликации: живой, неархивированный хаос всё еще не вписывается в их систему координат.
Мы выходим обратно в жару Бабер-Махала, где нет пикселей, зато в избытке пыли. В Токио реальность — лишь отключаемая опция, а здесь это всё еще единственная доступная настройка.
Через дорогу от галереи Сиддхартха в Катманду находится Nepal Art Council. Посмотрел там фотовыставку TOKYO. Before/After.
Это образцовый экспорт японской мягкой силы, где национальные травмы упакованы в стерильный глянец. Пока за порогом арт-совета энтропия и пыль неспешно доедают остатки непальского дня, внутри разворачивается деконструкция мегаполиса, который окончательно перестал быть местом для жизни и превратился в интерфейс.
Кураторы столкнули лбами имперский бетон 1930-х и цифровое марево 2010-х, создав портрет монстра. Сначала он учился диктовать волю через архитектуру, а потом просто глюкнул и распался на битые пиксели. Нобуёси Араки (фото 1, 2) привычно занимается эротизированной патологоанатомией городского тела. На его снимках панорама Токио рифмуется с женским ню: улицы и плоть — одна и та же пульсирующая материя, одинаково уязвимая перед временем. Рядом Мика Нинагава (фото 3, 4) заливает реальность такой агрессивной кислотой, что за сверхъярким фасадом начинает сквозить ледяная пустота идеального симулякра.
Нацуми Хаяси (фото 5, 6) пытается обмануть гравитацию в левитирующих автопортретах. Если в контексте Токио это выглядит как единственный доступный способ побега от социального давления, то в Катманду воспринимается как затянувшаяся медитация. Кента Кобаяси (фото 7, 8) окончательно взламывает систему. Его работы — это чистый кибер-анархизм: он размывает Токио цифровыми мазками, предъявляя нам город не как географическую точку, а как тормозящий сервер, который забыли перезагрузить перед Олимпиадой.
Забавно наблюдать за непальскими студентами. Они завороженно смотрят на этот стерильный порядок на фасаде, не замечая, как за ним Шинья Аримото (фото 9, 10) фиксирует агонию аналогового мира. Тот факт, что выставка закрыта в дни выборов и праздник Холи, говорит о японском культурном коде больше, чем все экспликации: живой, неархивированный хаос всё еще не вписывается в их систему координат.
Мы выходим обратно в жару Бабер-Махала, где нет пикселей, зато в избытке пыли. В Токио реальность — лишь отключаемая опция, а здесь это всё еще единственная доступная настройка.
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Пост от 25.03.2026 19:33
496
0
14
Чуньюань: революция на веранде
Гуанчжоу, район Дуншань. В 1920-е годы это была местная золотая миля — утопающие в зелени кирпичные особняки, которые строили для себя разбогатевшие эмигранты-хуацяо. Элитная недвижимость, колонны, просторные веранды. И именно сюда, в усадьбу Чуньюань (Весенний сад) на улице Синьхэпу, в апреле 1923 года переезжает из Шанхая Центральный комитет компартии Китая. Согласитесь, есть особая ирония в том, чтобы планировать диктатуру пролетариата, снимая комнаты в самом буржуазном районе города.
Дом № 24 стал главным штабом. Здесь бок о бок жили и спорили отцы-основатели: Чэнь Дусю, молодой Мао Цзэдун, Ли Дачжао и прочая партийная верхушка. Но те, кто всё это оплачивал, сидели по соседству. В доме № 26 обосновались эмиссары Коминтерна. На втором этаже расквартировался военный советник Галин (он же будущий советский маршал Блюхер), на третьем — политический куратор Михаил Бородин. Чуть раньше тут же мелькал одиозный голландский товарищ Маринг. Именно они следили за тем, чтобы китайские коммунисты грамотно осваивали московские деньги и строго следовали спущенным директивам.
Сюда же, к Бородину и Галину, регулярно захаживал на чай Сунь Ятсен вместе с Ляо Чжункаем. Картина маслом: лидер Гоминьдана и «отец нации» лично приходит в арендованный особняк к заграничным советникам, чтобы договориться о деньгах, оружии и создании Первого объединенного фронта. Сунь Ятсену отчаянно не хватало ресурсов и организованности: его партии нужна была жесткая дисциплина по ленинскому образцу и советские винтовки. А Весенний сад служил идеальной нейтральной зоной, где старая китайская политика торговалась с новым коминтерновским порядком.
Сегодня весь этот революционный штаб аккуратно отреставрирован и работает как бесплатный музей. Вокруг — тихие исторические аллеи, где модная китайская молодежь потягивает айс-латте по 40 юаней и делает фото на фоне винтажного кирпича. Бродишь по этим пустым комнатам Третьего съезда, смотришь на казенные таблички «Объект национальной охраны», и понимаешь: великий бунт, задуманный в этих стенах сто лет назад, давно забронзовел и превратился в официальный ритуал. Революция победила, капитал вернулся, а от глобальных планов Коминтерна осталась только приятная локация для воскресной прогулки.
Гуанчжоу, район Дуншань. В 1920-е годы это была местная золотая миля — утопающие в зелени кирпичные особняки, которые строили для себя разбогатевшие эмигранты-хуацяо. Элитная недвижимость, колонны, просторные веранды. И именно сюда, в усадьбу Чуньюань (Весенний сад) на улице Синьхэпу, в апреле 1923 года переезжает из Шанхая Центральный комитет компартии Китая. Согласитесь, есть особая ирония в том, чтобы планировать диктатуру пролетариата, снимая комнаты в самом буржуазном районе города.
Дом № 24 стал главным штабом. Здесь бок о бок жили и спорили отцы-основатели: Чэнь Дусю, молодой Мао Цзэдун, Ли Дачжао и прочая партийная верхушка. Но те, кто всё это оплачивал, сидели по соседству. В доме № 26 обосновались эмиссары Коминтерна. На втором этаже расквартировался военный советник Галин (он же будущий советский маршал Блюхер), на третьем — политический куратор Михаил Бородин. Чуть раньше тут же мелькал одиозный голландский товарищ Маринг. Именно они следили за тем, чтобы китайские коммунисты грамотно осваивали московские деньги и строго следовали спущенным директивам.
Сюда же, к Бородину и Галину, регулярно захаживал на чай Сунь Ятсен вместе с Ляо Чжункаем. Картина маслом: лидер Гоминьдана и «отец нации» лично приходит в арендованный особняк к заграничным советникам, чтобы договориться о деньгах, оружии и создании Первого объединенного фронта. Сунь Ятсену отчаянно не хватало ресурсов и организованности: его партии нужна была жесткая дисциплина по ленинскому образцу и советские винтовки. А Весенний сад служил идеальной нейтральной зоной, где старая китайская политика торговалась с новым коминтерновским порядком.
Сегодня весь этот революционный штаб аккуратно отреставрирован и работает как бесплатный музей. Вокруг — тихие исторические аллеи, где модная китайская молодежь потягивает айс-латте по 40 юаней и делает фото на фоне винтажного кирпича. Бродишь по этим пустым комнатам Третьего съезда, смотришь на казенные таблички «Объект национальной охраны», и понимаешь: великий бунт, задуманный в этих стенах сто лет назад, давно забронзовел и превратился в официальный ритуал. Революция победила, капитал вернулся, а от глобальных планов Коминтерна осталась только приятная локация для воскресной прогулки.
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Пост от 22.03.2026 21:37
404
0
6
Чангу Нараян: три шага до автономии
Один из запоминающихся дней в долине Катманду — когда, спускаясь с гор Нагаркота, прошел по деревням тамангов больше 20 километров до монастыря Чангу Нараян.
Большая часть пути шла по лесу, мимо горной речки и водопада. На финальном холме, возвышающемся над округой как отдельный остров, Чангу Нараян встречает тишиной, которая удивительным образом сохраняется, несмотря на плотные ряды сувенирных лавок на подступах. Это место — старый политический манифест неизменности, высеченный в камне еще в V веке. Храм-автономия: он выстоял при всех династиях и землетрясениях, оставшись в стороне от столичной суеты.
Во внутреннем дворе — никакой иерархии, только камни эпохи Личхавов. Стела царя Манадевы I (фото 7) стоит здесь как первая страница в задокументированной истории Непала: именно с этого текста легенды уступили место фактам. Знаменитый Вишну на Гаруде (фото 8) застыл с таким видом, будто он единственный в этих краях сохранил трезвый ум и игнорирует любую смену власти последние полторы тысячи лет. Именно эту невозмутимую пару непальцы напечатали на 10-рупиевой купюре — видимо, как символ стабильности, которой не бывает у правительств.
Чуть в стороне, на небольшой стеле VII века, замер Вишну в образе карлика-Викранты. По легенде, он просто сделал три шага и технично отвоевал у демонов всю вселенную. Вероятно, самый эффективный пример расширения границ без бюрократии и лишних слов.
Резьба по дереву и чеканная медь здесь запредельной точности. Глядя на эти детали, понимаешь: настоящая свобода — это когда у тебя есть вечность, чтобы выточить идеальный локон у идола, пока остальной мир занят сиюминутной ерундой. Хорошая точка, чтобы вытряхнуть камни из обуви, найти машину и уехать в Катманду — потому что в темноте долина превращается в другой мир, а после 20 километров горных лесов и полей поход становится испытанием.
Один из запоминающихся дней в долине Катманду — когда, спускаясь с гор Нагаркота, прошел по деревням тамангов больше 20 километров до монастыря Чангу Нараян.
Большая часть пути шла по лесу, мимо горной речки и водопада. На финальном холме, возвышающемся над округой как отдельный остров, Чангу Нараян встречает тишиной, которая удивительным образом сохраняется, несмотря на плотные ряды сувенирных лавок на подступах. Это место — старый политический манифест неизменности, высеченный в камне еще в V веке. Храм-автономия: он выстоял при всех династиях и землетрясениях, оставшись в стороне от столичной суеты.
Во внутреннем дворе — никакой иерархии, только камни эпохи Личхавов. Стела царя Манадевы I (фото 7) стоит здесь как первая страница в задокументированной истории Непала: именно с этого текста легенды уступили место фактам. Знаменитый Вишну на Гаруде (фото 8) застыл с таким видом, будто он единственный в этих краях сохранил трезвый ум и игнорирует любую смену власти последние полторы тысячи лет. Именно эту невозмутимую пару непальцы напечатали на 10-рупиевой купюре — видимо, как символ стабильности, которой не бывает у правительств.
Чуть в стороне, на небольшой стеле VII века, замер Вишну в образе карлика-Викранты. По легенде, он просто сделал три шага и технично отвоевал у демонов всю вселенную. Вероятно, самый эффективный пример расширения границ без бюрократии и лишних слов.
Резьба по дереву и чеканная медь здесь запредельной точности. Глядя на эти детали, понимаешь: настоящая свобода — это когда у тебя есть вечность, чтобы выточить идеальный локон у идола, пока остальной мир занят сиюминутной ерундой. Хорошая точка, чтобы вытряхнуть камни из обуви, найти машину и уехать в Катманду — потому что в темноте долина превращается в другой мир, а после 20 километров горных лесов и полей поход становится испытанием.
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Изображение
Пост от 19.03.2026 20:32
460
0
8
Буддизм в эпоху киберпанка
В Катманду заглянул в галерею Сиддхартха на выставку Нихила Шакья — одного из самых ярких представителей новой волны непальского искусства. В арт-тусовке он известен под именем Dotts1235. Это прямая отсылка к его технике: работы состоят из миллионов мельчайших точек, которые на расстоянии складываются в сложные сюжеты, напоминая то ли компьютерные пиксели, то ли традиционную чеканку по металлу.
Сам выбор места добавляет истории объема. Галерея расположена в комплексе Baber Mahal Revisited — это бывшие королевские конюшни дворца династии Рана. Там, где сто лет назад фыркали породистые кони непальской аристократии, теперь висит дерзкий нео-арт. Стены из старого красного кирпича буквально приземляют цифровые галлюцинации Нихила, создавая органичный резонанс между прошлым и будущим.
Нихил — выходец из касты Шакья, потомственных мастеров, которые веками создавали буддийские статуи и иконы. Фундамент заложил еще дед-ювелир: Нихил рос среди его эскизов божеств и украшений. Но вместо того, чтобы просто копировать каноны, он решил смешивать их с граффити, уличным искусством и диджитал-эстетикой. Бросив колледж во время пандемии, он ушел в самоволку и начал искать свой язык в уединенных размышлениях и наблюдениях за гхатами Пашупатинатха, где жизнь и смерть встречаются в одной точке.
Отсюда в его творчестве столько анатомии. Наблюдая за циклом угасания из окна во время карантина, Нихил увлекся архитектурой внутренней жизни. Влияние сестры, учившейся на медсестру, добавило в его сюжеты нейронные пути и пульсирующее розовое вещество головного мозга — символ сознания, скрытого под костями. Его композиции разворачиваются как психологические ландшафты, где часто проступает образ третьего глаза. Другим важным символом стала рука — для Нихила это воплощение силы и ценности труда.
В этой точечности есть трансовая медитативность. Если предки Нихила повторяли мантру с каждым ударом молотка по бронзе, то он делает то же самое с каждым касанием пера. При этом он не просто рисует картинки, а использует современные медиа, вплоть до проекционного мэппинга, чтобы заставить молодежь Непала заново взглянуть на свою культуру.
Это манифест нового поколения и попытка ответить на вопрос: как остаться буддистом в эпоху инстаграма и киберпанка, сохранив связь с корнями в мире бесконечного глитч-арта и информационного шума.
В Катманду заглянул в галерею Сиддхартха на выставку Нихила Шакья — одного из самых ярких представителей новой волны непальского искусства. В арт-тусовке он известен под именем Dotts1235. Это прямая отсылка к его технике: работы состоят из миллионов мельчайших точек, которые на расстоянии складываются в сложные сюжеты, напоминая то ли компьютерные пиксели, то ли традиционную чеканку по металлу.
Сам выбор места добавляет истории объема. Галерея расположена в комплексе Baber Mahal Revisited — это бывшие королевские конюшни дворца династии Рана. Там, где сто лет назад фыркали породистые кони непальской аристократии, теперь висит дерзкий нео-арт. Стены из старого красного кирпича буквально приземляют цифровые галлюцинации Нихила, создавая органичный резонанс между прошлым и будущим.
Нихил — выходец из касты Шакья, потомственных мастеров, которые веками создавали буддийские статуи и иконы. Фундамент заложил еще дед-ювелир: Нихил рос среди его эскизов божеств и украшений. Но вместо того, чтобы просто копировать каноны, он решил смешивать их с граффити, уличным искусством и диджитал-эстетикой. Бросив колледж во время пандемии, он ушел в самоволку и начал искать свой язык в уединенных размышлениях и наблюдениях за гхатами Пашупатинатха, где жизнь и смерть встречаются в одной точке.
Отсюда в его творчестве столько анатомии. Наблюдая за циклом угасания из окна во время карантина, Нихил увлекся архитектурой внутренней жизни. Влияние сестры, учившейся на медсестру, добавило в его сюжеты нейронные пути и пульсирующее розовое вещество головного мозга — символ сознания, скрытого под костями. Его композиции разворачиваются как психологические ландшафты, где часто проступает образ третьего глаза. Другим важным символом стала рука — для Нихила это воплощение силы и ценности труда.
В этой точечности есть трансовая медитативность. Если предки Нихила повторяли мантру с каждым ударом молотка по бронзе, то он делает то же самое с каждым касанием пера. При этом он не просто рисует картинки, а использует современные медиа, вплоть до проекционного мэппинга, чтобы заставить молодежь Непала заново взглянуть на свою культуру.
Это манифест нового поколения и попытка ответить на вопрос: как остаться буддистом в эпоху инстаграма и киберпанка, сохранив связь с корнями в мире бесконечного глитч-арта и информационного шума.
Пост от 16.03.2026 17:30
451
0
6
🇨🇳 Если вы изучаете китайский, иногда полезно просто читать каналы на эту тему.
Где-то объясняют грамматику, где-то разбирают иероглифы и слова, делятся текстами, упражнениями, материалами для преподавателей или пишут про учёбу и жизнь в Китае.
Мы с коллегами собрали папку китайских каналов— в ней разные авторы и разные форматы.
📎 Папка с каналами:
https://t.me/addlist/nZ2GPh0Ub2AxMjc6
Возможно, вы откроете для себя новые интересные каналы.
📱 Ведёте канал? Присоединяйтесь к следующим подборкам.
Где-то объясняют грамматику, где-то разбирают иероглифы и слова, делятся текстами, упражнениями, материалами для преподавателей или пишут про учёбу и жизнь в Китае.
Мы с коллегами собрали папку китайских каналов— в ней разные авторы и разные форматы.
📎 Папка с каналами:
https://t.me/addlist/nZ2GPh0Ub2AxMjc6
Возможно, вы откроете для себя новые интересные каналы.
📱 Ведёте канал? Присоединяйтесь к следующим подборкам.
Пост от 15.03.2026 20:48
493
0
7
Вишну на паузе: бог, который не тонет
Катманду — это место, где пыль скрипит на зубах, а звуки клаксонов пытаются пробить череп. Но стоит пробраться сквозь этот гул, как можно встретить того, кто вовремя нажал кнопку «выход». Если Гуру Ринпоче был дерзким управленцем, то Вишну — это председатель совета директоров, который делегировал все задачи и ушел в глубокий офлайн. В долине Катманду есть идеальное воплощение этого состояния — Буданилкантха. Пятиметровый монолит из базальта уже полторы тысячи лет безмятежно дрейфует в центре храмового пруда.
Глядя на многотонную махину, сложно верить глазам — базальт по определению должен лежать на дне. Геологи морщатся и пытаются спасти науку, объясняя чудо нейтральной плавучестью: якобы внутри монолита столько пор и запертого воздуха, что плотность камня сравнялась с плотностью воды. В итоге глыба не тонет, а буквально зависла в воде. Но в Катманду физика — это лишь частное мнение. Для паломников божество держится на плаву не из-за дырок в камне, а силой своего спокойствия.
Ошибка доступа для королей
До 2008 года, пока Непал оставался монархией, это место было единственным, куда не смел заходить король. Пророчество гласило: если монарх (считавшийся земным воплощением Вишну) посмотрит в глаза этой статуе, случится фатальный сбой — он немедленно умрет.
Короли столетиями обходили Буданилкантху стороной. Получался парадокс: ты бог на троне, но тебе запрещено встречаться взглядом с самим собой. Такая вот мистическая техника безопасности.
Ритм пробуждения
В повседневности здесь царит яркий хаос: иссиня-черный камень покоится на фоне оранжевых бархатцев под плеск воды и воркование голубей. Птицы здесь — полноправные участники ритуала; они деловито склевывают жертвенный рис прямо с плеч спящего бога.
Вишну «спит» весь сезон муссонов и официально просыпается только в ноябре, когда жрецы проводят обряд пробуждения. С этого дня власть стихии считается оконченной, и жизнь в Непале снова входит в рабочий ритм. Видя невозмутимый лик, пока в смартфоне лихорадит ленту военных новостей, невольно завидуешь этой выдержке. Пожалуй, главный навык, за которым стоит ехать в Катманду — это умение не идти ко дну, даже если ты высечен из тяжелого камня.
Катманду — это место, где пыль скрипит на зубах, а звуки клаксонов пытаются пробить череп. Но стоит пробраться сквозь этот гул, как можно встретить того, кто вовремя нажал кнопку «выход». Если Гуру Ринпоче был дерзким управленцем, то Вишну — это председатель совета директоров, который делегировал все задачи и ушел в глубокий офлайн. В долине Катманду есть идеальное воплощение этого состояния — Буданилкантха. Пятиметровый монолит из базальта уже полторы тысячи лет безмятежно дрейфует в центре храмового пруда.
Глядя на многотонную махину, сложно верить глазам — базальт по определению должен лежать на дне. Геологи морщатся и пытаются спасти науку, объясняя чудо нейтральной плавучестью: якобы внутри монолита столько пор и запертого воздуха, что плотность камня сравнялась с плотностью воды. В итоге глыба не тонет, а буквально зависла в воде. Но в Катманду физика — это лишь частное мнение. Для паломников божество держится на плаву не из-за дырок в камне, а силой своего спокойствия.
Ошибка доступа для королей
До 2008 года, пока Непал оставался монархией, это место было единственным, куда не смел заходить король. Пророчество гласило: если монарх (считавшийся земным воплощением Вишну) посмотрит в глаза этой статуе, случится фатальный сбой — он немедленно умрет.
Короли столетиями обходили Буданилкантху стороной. Получался парадокс: ты бог на троне, но тебе запрещено встречаться взглядом с самим собой. Такая вот мистическая техника безопасности.
Ритм пробуждения
В повседневности здесь царит яркий хаос: иссиня-черный камень покоится на фоне оранжевых бархатцев под плеск воды и воркование голубей. Птицы здесь — полноправные участники ритуала; они деловито склевывают жертвенный рис прямо с плеч спящего бога.
Вишну «спит» весь сезон муссонов и официально просыпается только в ноябре, когда жрецы проводят обряд пробуждения. С этого дня власть стихии считается оконченной, и жизнь в Непале снова входит в рабочий ритм. Видя невозмутимый лик, пока в смартфоне лихорадит ленту военных новостей, невольно завидуешь этой выдержке. Пожалуй, главный навык, за которым стоит ехать в Катманду — это умение не идти ко дну, даже если ты высечен из тяжелого камня.
Пост от 12.03.2026 20:50
489
0
4
