Телеграм канал «Капитан Фалькас: заметки китайского преподавателя»

Проект идентификации «миньцзу» способствовал и укрепил подобные идентификации. Как только этническим меньшинствам был присвоен статус «миньцзу», они потеряли право отделиться от Китая. Доступ к власти и ресурсам был наградой за то, что они оставались младшими братьями в китайской семье. Именно в ходе этих переговоров и в рамках соответствующей системы меньшинства начали принимать китайскую идентичность, хотя с 1980-х годов мы наблюдаем рост этнического национализма в Китае, что является неожиданным побочным продуктом идентификации «миньцзу».

До периода Юань-Мин-Цин в провинцию Юньнань прибыло много ханьских мигрантов, но все они были интегрированы в местное общество. В период правления династии Мин в Юньнань было переселено около миллиона ханьских китайцев, что кардинально изменило этнический состав и контекст межэтнических взаимодействий. Хотя многие ханьцы, как и прежде, были ассимилированы, этнические группы подверглись значительной китаизации, что было заметно. Норма Даймонд обобщает, что волны миграции «поглотили коренное население», «ассимилировав его в ханьскую культуру, но в то же время создав региональные субкультуры, отличающиеся языком и обычаями». К концу династии Мин среди элиты Мин укоренилось представление о том, что Юньнань является частью Китая, и сформировалась новая местная идентичность — юньнаньцы. Концепция юньнаньцев основывалась на предпосылке, что они, прежде всего, являются подданными Сына Неба. Таким образом, включение Юньнани в состав Китая добавило новые измерения: в число китайцев вошли не только ханьцы, но и другие региональные или этнические народы.

Ян Шэнь, живший в конце XVI века, наблюдал за взаимодействием между этническими группами и ханьскими иммигрантами в провинции Юньнань и отметил, что:

Китайцы — поистине космополитичный народ, наследники всего человечества, всего мира. Ханьцы — лишь одна из этнических групп империи, и мы включаем в себя множество различных народов. Только в провинции Юньнань проживает более двадцати других коренных народов, не относящихся к ханьской национальности. Пока они признают власть императора, они — китайцы. 

Джеймс Ли утверждает, что взгляды Яна находились под влиянием конфуцианства и впоследствии были использованы Мао и другими для формирования нового Китая. Он также отмечает, что «это определение национальности, выходящее за рамки этнических границ, с тех пор стало частью национального самосознания современного Китая». Именно поэтому в периоды династий Мин и Цин императоры стали рассматривать коренных жителей Юньнани как «байсин» и «чицзы» — термины, обычно обозначавшие ханьских подданных. Таким образом, взаимодействие между ханьцами и неханьцами, особенно процесс интеграции, постоянно трансформировало значение понятия «китайскость» или «китайская идентичность», что подтверждает аргумент Фэя о существовании китайской нации.

Исследование Чэн Мэйбао о региональной кантонской идентичности в XIX и XX веках рассматривает аналогичный случай: рост местного самосознания не бросил вызов китайской идентичности; напротив, местная идентичность служила ключевым элементом и способствовала формированию китайской идентичности в обществе, переживавшем драматическую трансформацию от империи к современному национальному государству. 

Фэй Сяотун и другие ученые также подчеркивают значение китайско-западных конфликтов в формировании китайского национального самосознания. Случай Фан Гоюя, пионера юньнаньских исследований, может проиллюстрировать, как представители этнических меньшинств приняли свою китайскую идентичность во время кризиса в Китае. Фан на самом деле был представителем народа наси в Лицзяне, но получил конфуцианское образование дома, затем окончил колледж в Пекине и находился под сильным влиянием Нового культурного движения 1920-х годов. Его первым академическим достижением стала лингвистика, но обеспокоенность пограничным кризисом, вызванным британским вторжением в Верхнюю Бирму, привела его к изучению юго-западных границ, и он стал основателем этой области знаний. По-видимому, нет никаких противоречий между его китайской идентичностью и идентичностью наси, что подтверждает идею Фэя о многослойной идентификации (доцэнцэ жэньтун): которая позволяет, во-первых, быть одним из пятидесяти шести миньцзу, а во-вторых, частью китайской нации в целом. ⤵️

Создание китайской нации (чжунхуаминьцзу): теории и процессы

Продолжение (из книги «Между ветрами и облаками»)

В определенной степени европейское национальное государство стало синонимом современного государственного устройства. Европейская модель национального государства имеет ограниченное применение в неевропейских странах, таких как Китай.

В национальном государстве нация и государство подобны близнецам, каждый из которых зависит от существования другого. В постколониальной Азии такие государства, как Индия, Пакистан, Индонезия и Мьянма, боролись за создание собственной нации. В случае с Китаем Джон Фицджеральд считает, что «государство, которым является Китай», «не имеет определенной нации». Он указывает на то, что преемственность китайской истории «проистекает не столько из сохранения китайской нации, сколько из идеи унитарного государства». В результате «китайская нация создавалась и воссоздавалась в борьбе за государственную власть, и в конечном итоге государство определило её как награду за победу» в двадцатом веке. 

Как говорил Мао Цзэдун, начиная с Хун Сюцюаня, Кан Ювэя, Янь Фу и заканчивая Сунь Ятсеном и самим Мао, китайцы неоднократно внедряли, переосмысливали, интерпретировали, переинтерпретировали, имплантировали и переимплантировали европейские идеи и системы в процессе «обучения у Запада». Хотя вопрос о том, чему учиться, неоднократно обсуждался, то, чему учат, редко приводило к решению проблем Китая. Внедрение западных идей и систем отражает тревогу ученых и народов на периферии современной мировой системы. К счастью, местные ученые начали адаптировать западные идеи к местным условиям и внедрили подход, основанный на китайском контексте (чжунго бэньвэй). Использование китайского миньцзу в идентификации, на мой взгляд, является хорошим примером того, как китаеведы умудряются китаизировать западные концепции. Недавняя теория Фэй Сяотуна о «множественности и единстве китайской нации» (чжунхуаминьцзу дэ доюаньити) стала еще одной попыткой пролить свет на процессы индигенизации и систематизации.

Еще в 1950-х годах ученые, участвовавшие в проекте по идентификации миньцзу, были сбиты с толку, поскольку предполагалось, что у каждого миньцзу своего рода своя собственная история, что в той или иной степени игнорировало взаимодействие между этническими группами и ханьцами. Поэтому в 1960-х годах некоторые ученые выступали за изучение отношений между этническими меньшинствами. Изучение таких отношений направлено на выявление долгосрочных межэтнических взаимодействий; тем не менее, оно игнорировало формирование китайской нации как единого целого. 

В 1988 году Фэй был приглашен прочитать лекцию в Гонконге, где он изложил свою теорию «плюрализма и единства китайской нации». В своей лекции 1988 года Фэй утверждал, что китайская нация (чжунхуаминьцзу), как самосознательное образование (цзицзюэ), возникла в результате борьбы Китая с западным вызовом; но как самодостаточное целое (цзицзай), она является продуктом нескольких тысяч лет истории и этнических взаимодействий на рассматриваемой территории. Более того, Фэй подчеркнул, что хотя китайская нация состоит из пятидесяти шести миньцзу, это не просто результат сложения. Скорее, пятьдесят шесть миньцзу стали единым и неделимым телом (тунъи эр букэфэньгэ дэ чжэнти). Теоретические изыскания Фэя в значительной степени основывались на исторических источниках и долгосрочном подходе, и эта теория была одобрена китайским правительством и учеными. За последнее десятилетие были опубликованы десятки статей и книг, иллюстрирующих эту теорию. Могут возникнуть некоторые вопросы: отражает ли теория Фэя существование китайской нации? Существует ли реальная китайская нация? Здесь я пытаюсь дать предварительный, но утвердительный ответ, опираясь на исторический опыт провинции Юньнань. ⤵️

Трапеанг Пхонг

В туристический парк Ангкор ехать мне было лень. Я там бывал еще в те времена, когда по джунглям бродили последние красные кхмеры в лохмотьях и с гранатами на поясе. У меня тогда было два проводника. «Шаг влево — мина, шаг вправо — мина», — говорили они. У одного отсутствовала правая нога, у другого — левая рука. Сейчас времена не те, пресные. Джунгли вычистили, а мины вынюхали крысы.

Так что я просто пошастал по окрестностям Сиемреапа. Там среди полей и перелесков можно найти такие прасаты (см. фото) — пусть не столь величественные, как знаменитые храмы-горы, но не менее прекрасные. К тому же, здесь не нужны билеты.

Трапеанг Пхонг — ранний индуистский храм, построенный королем Джаяварманом III в середине IX века. Из пяти башен комплекса хорошо сохранилась центральная (7х7 метров в основании и 16 метров в высоту).

Археологический комплекс расположен к югу от Баконга, в современном Ролуосе. Этот район известен как Харихаралая — первая столица Кхмерской империи. Предполагают, что Трапеанг Пхонг и был храмом Харихары, давшим название городу: здесь обнаружили две из трех известных в ангкорском регионе статуй этого образа. (Харихара — синкретическая форма, объединяющая Шиву и Вишну). Также считается, что здесь находятся самые первые барельефы деват. Их часто путают с апсарами, но если апсары — это танцовщицы, и потому они динамичны, то деваты — статичны, как и полагается небесным стражницам.

Трапеанг Пхонг посещают редко: добраться до него можно только по тропе, которую часто затапливает в сезон дождей (в прошлый раз мои друзья так и не смогли до него дойти). Храм интересен своей гидротехнической структурой — по некоторым гипотезам, она стала прообразом сложной водной сети Ангкора. К северу и востоку от него расположены большие бассейны, а сам комплекс окружен рвом. Разнообразие художественных стилей — от доангкорского и Кулен до Преах-Ко и наслоений XI века — говорит о том, что храм оставался важным местом на протяжении столетий.

Над ложными дверями центральной башни сохранились притолоки с изображением головы Кала. Из его пасти выходит падмамула (корень лотоса), переходящая по сторонам в фигуры макар, изрыгающих гирлянды из драгоценных камней. По бокам от дверных проемов расположены великолепные фигуры деват в обрамлении пилястр с цветочным орнаментом.

Найденные здесь многочисленные артефакты — статуи Харихары, Будды на Наге, голова Вишну и резные колонны — сейчас хранятся в Национальном музее в Пномпене.

Монолог марксистки, которой удалось выбраться из Ирана после протестов:

"На телеканале Iran International звучали хвалы в адрес Пехлеви, но мне не хотелось верить, что иранцы действительно хотят сына того самого шаха, которого они с трудом изгнали. С одной стороны, при всем отвращении к Исламской Республике, у меня нет и никогда не будет ни малейшего уважения к Пехлеви, и я знаю, что как марксистку, возможно, и при другом режиме меня ждут тюрьмы. Так или иначе, приняв 17-го дей (8 января) предложение близкого друга пойти на следующий день на акцию, мне пришлось примкнуть к рядам протестующих. Честно говоря, после призыва Резы Пехлеви у меня не было веры в успех протестов и нет до сих пор; я думаю, что даже если Исламскую Республику удастся свергнуть, мы можем столкнуться с похожим чудовищем, которое снова отнимет свободу слова и мысли, и мы просто заменим одно зло другим. Мы не должны смеяться над идеей снова иметь шаха — это горькая шутка истории".

https://t.me/lines_is/1279

Имперское наследие в строительстве миньцзу

Продолжение (из книги «Между ветрами и облаками»)

https://telegra.ph/Imperskoe-nasledie-v-stroitelstve-minczu-02-01

Дмитрий Афанасьевский

Из инициативной группы, занимающейся восстановлением храма Воскресения Словущего древнего села Елманово-Воскресенское (в настоящее время деревня Юрлово Можайского городского округа Московской области) мне написали, что наконец, через столько лет, рассекречено дело двоюродного брата моей прабабушки священника Дмитрия Михайловича Афанасьевского. Осталось теперь получить само дело в архиве ФСБ Калужской области и прочитать.

Из того, что мне известно о судьбе о. Дмитрия: родился он 28 января 1876 г. в Елманове. Его отец, благочинный 2-го округа Можайского уезда Михаил Иванович Афанасьевский, и дед по матери, Федор Степанович Озеров (соответственно, мой прапрапрадед) были священниками тамошней церкви. Восприемниками при крещении были с. Воскресенского гвардии полковник Павел Алексеевич Березников и сельца Васкина помещица Катерина Владимирова. Учился Дмитрий в Вифанской семинарии, там же обучались его братья Сергей и Василий, тоже будущие священники. Окончил курс в 1899 г. С января 1902 г. до 1 ноября 1903 г. Дмитрий Михайлович был законоучителем церковно-приходского училища в д. Юркино (ныне в Орехово-Зуевском г.о. Московской области). Женившись на дочери священника с. Загряжское Верейского уезда Лидии Сергеевне Прилуцкой, поступил на должность священника того же села. В последние годы служил в церкви с. Троица-Илемна (Троицкое, Брюхово) Медынского уезда (это на самой границе с Верейским уездом). В с. Троица-Илемна он и проживал вплоть до ареста.

Приговорен к высшей мере наказания － расстрелу тройкой при УНКВД СССР по Смоленской обл. 20 ноября 1937 г. по ст. 58-10 УК РСФСР. Приговор приведен в исполнение 8 января 1938 г. Вскоре после его гибели церковь в с. Троица-Илемна была закрыта. (На фото ее остатки.)

Юрловцы раньше писали, что хотят канонизировать о. Дмитрия как новомученика. Что же, посмотрим.