Инструменты
Каталог TGAds
Мониторинг
Детальная статистика
Анализ аудитории
Бот аналитики
Полезная информация
Инструкция Telemetr
Документация к API
Чат Telemetr
Не попадитесь на накрученные каналы! Узнайте, не накручивает ли канал просмотры или
подписчиков
Проверить канал на накрутку
Телеграм канал «Капитан Фалькас: заметки китайского преподавателя»
Капитан Фалькас: заметки китайского преподавателя
1.4K
0
453
349
0
Подписчики
Всего
8 127
Сегодня
-3
Просмотров на пост
Всего
815
ER
Общий
8.82%
Суточный
4.5%
Динамика публикаций
Telemetr - сервис глубокой аналитики
телеграм-каналов
телеграм-каналов
Получите подробную информацию о каждом канале
Отберите самые эффективные каналы для
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
рекламных размещений, по приросту подписчиков,
ER, количеству просмотров на пост и другим метрикам
Анализируйте рекламные посты
и креативы
и креативы
Узнайте какие посты лучше сработали,
а какие хуже, даже если их давно удалили
а какие хуже, даже если их давно удалили
Оценивайте эффективность тематики и контента
Узнайте, какую тематику лучше не рекламировать
на канале, а какая зайдет на ура
на канале, а какая зайдет на ура
Показано 7 из 1 357 постов
Смотреть все посты
Пост от 28.05.2026 20:41
297
0
10
Вы кремироваться собираетесь?
Жутковатые книги из Китая и о Китае
«День седьмой» Юй Хуа, китайская Золушка и хроники русской эмиграции в Харбине и Шанхае — издатель и основатель книжного магазина «Желтый двор» Платон Жуков рассказывает на «Горьком» о четырех недавних жутковатых книгах из Китая и о Китае, и в том числе о моей:
Однажды писатель Илья Фальковский находит на старом кладбище близ Тулы надгробную плиту ныне забытого адмирала флота Александра Николаевича Паренаго (1847–1908).
Фальковского не на шутку занимает треугольник Япония — Китай — Россия, и Паренаго оказывается здесь идеальным свидетелем: адмирал по долгу службы присутствовал при всех значимых исторических событиях на Дальнем Востоке, при этом сам оставался в тени; командовал испытаниями новых броненосцев отечественного флота, но «не пролил чужой крови» и в целом не оставил после себя ничего.
Надгробная плита адмирала открывает нам путь в настоящую кроличью нору. В первой главе приводится краткая биография Паренаго, вписанная в общеазиатское полотно второй половины XIX века: кругосветные плавания, открытие Японии миру, интересы царской России в Маньчжурии. Отсюда повествование переходит к восстанию ихэтуаней — значительная часть книги во всех подробностях сообщает нам о сектах китайцев, сражавшихся с европейцами как с демонической силой. Крестьяне из числа ихэтуаней выступали против винтовок, вооружившись заклинаниями, приемами ушу и слепо уверовав в собственную неуязвимость для пуль. Сразу за этим следует рассказ о Цусимской битве и восстании матросов; следующая же глава называется «Зима в Березовке» и целиком посвящена зимовке в русской деревне.
То в Гуандуне, то на даче под Тулой Илья Фальковский размышляет о том, что у гонимых нет никаких причин самим не превратиться в гонителей, о национализме и о «желтой угрозе». Он углубляется в исторические книги, наводит справки в архивах, держит руку на пульсе китайских общественных настроений, пересказывает статьи китаеязычных блогеров.
И вот мы читаем о хитросплетениях японской националистической мысли, погружаемся в названия тайных обществ и заговорщические схемы, но следующий параграф открывается предложением «Я купил велосипед и бороздил на нем окрестности».
Главный мотив этой многожанровой работы — «ксенофобское зерно», стойкая неприязнь к чужакам, проявления которой Илья Фальковский встречает сплошь и рядом. В русской глубинке клички дают по национальностям — Татарин, Армян, Хохол; в ковидном Китае пассажиры автобуса шарахаются от белолицого автора. Резня в Благовещенске 1900 года, беспокойства на северо-западе Китая, отчаянный бунт ихэтуаней, суровый китайский локдаун — безучастное отношение к тому, кто живет за чертой на карте, и есть то самое «равнодушие национализма», вынесенное в заглавие книги.
Исследования и взгляды Ильи Фальковского далеки от востоковедения, как луна, и этим интересны. В промежутках между экскурсами в историю и общественную жизнь Японии и Китая писатель стойко сражается с жизненными неурядицами, хорошо понятными каждому: старый и больной отец, жена и бывшая жена, мошенники, несговорчивые сотрудники разного рода муниципальных служб, возня на даче, проблемы на работе и перелом ноги (Илья Фальковский упал с велосипеда).
Эту и другие книги автора стоит читать хотя бы ради некоторых историй из китайской жизни, рассказанных как бы невзначай. Вот Илья Фальковский селится близ порта и ходит в харчевню, где проводит время в компании друзей с прозвищами вроде Косая Жердь и Героиновая Карлица. Знакомится с китаянкой в белом платье, которая ждет клиентов на одном и том же углу (по мотивам этой встречи писатель даже снял видеоклип). Вот едет к усыпальнице знаменитого филолога XI века Махмуда Кашгари и замечает слежку: за ним везде ходит парень в черной футболке «адидас». Один приятель автора, повар-сычуанец по кличке Большой Друг, выбивается из сил, работая в одной из местных кухонь. Работа лишает его жизни в прямом смысле — Большого Друга убивает током вывеска с иероглифом «ресторан».
Жутковатые книги из Китая и о Китае
«День седьмой» Юй Хуа, китайская Золушка и хроники русской эмиграции в Харбине и Шанхае — издатель и основатель книжного магазина «Желтый двор» Платон Жуков рассказывает на «Горьком» о четырех недавних жутковатых книгах из Китая и о Китае, и в том числе о моей:
Однажды писатель Илья Фальковский находит на старом кладбище близ Тулы надгробную плиту ныне забытого адмирала флота Александра Николаевича Паренаго (1847–1908).
Фальковского не на шутку занимает треугольник Япония — Китай — Россия, и Паренаго оказывается здесь идеальным свидетелем: адмирал по долгу службы присутствовал при всех значимых исторических событиях на Дальнем Востоке, при этом сам оставался в тени; командовал испытаниями новых броненосцев отечественного флота, но «не пролил чужой крови» и в целом не оставил после себя ничего.
Надгробная плита адмирала открывает нам путь в настоящую кроличью нору. В первой главе приводится краткая биография Паренаго, вписанная в общеазиатское полотно второй половины XIX века: кругосветные плавания, открытие Японии миру, интересы царской России в Маньчжурии. Отсюда повествование переходит к восстанию ихэтуаней — значительная часть книги во всех подробностях сообщает нам о сектах китайцев, сражавшихся с европейцами как с демонической силой. Крестьяне из числа ихэтуаней выступали против винтовок, вооружившись заклинаниями, приемами ушу и слепо уверовав в собственную неуязвимость для пуль. Сразу за этим следует рассказ о Цусимской битве и восстании матросов; следующая же глава называется «Зима в Березовке» и целиком посвящена зимовке в русской деревне.
То в Гуандуне, то на даче под Тулой Илья Фальковский размышляет о том, что у гонимых нет никаких причин самим не превратиться в гонителей, о национализме и о «желтой угрозе». Он углубляется в исторические книги, наводит справки в архивах, держит руку на пульсе китайских общественных настроений, пересказывает статьи китаеязычных блогеров.
И вот мы читаем о хитросплетениях японской националистической мысли, погружаемся в названия тайных обществ и заговорщические схемы, но следующий параграф открывается предложением «Я купил велосипед и бороздил на нем окрестности».
Главный мотив этой многожанровой работы — «ксенофобское зерно», стойкая неприязнь к чужакам, проявления которой Илья Фальковский встречает сплошь и рядом. В русской глубинке клички дают по национальностям — Татарин, Армян, Хохол; в ковидном Китае пассажиры автобуса шарахаются от белолицого автора. Резня в Благовещенске 1900 года, беспокойства на северо-западе Китая, отчаянный бунт ихэтуаней, суровый китайский локдаун — безучастное отношение к тому, кто живет за чертой на карте, и есть то самое «равнодушие национализма», вынесенное в заглавие книги.
Исследования и взгляды Ильи Фальковского далеки от востоковедения, как луна, и этим интересны. В промежутках между экскурсами в историю и общественную жизнь Японии и Китая писатель стойко сражается с жизненными неурядицами, хорошо понятными каждому: старый и больной отец, жена и бывшая жена, мошенники, несговорчивые сотрудники разного рода муниципальных служб, возня на даче, проблемы на работе и перелом ноги (Илья Фальковский упал с велосипеда).
Эту и другие книги автора стоит читать хотя бы ради некоторых историй из китайской жизни, рассказанных как бы невзначай. Вот Илья Фальковский селится близ порта и ходит в харчевню, где проводит время в компании друзей с прозвищами вроде Косая Жердь и Героиновая Карлица. Знакомится с китаянкой в белом платье, которая ждет клиентов на одном и том же углу (по мотивам этой встречи писатель даже снял видеоклип). Вот едет к усыпальнице знаменитого филолога XI века Махмуда Кашгари и замечает слежку: за ним везде ходит парень в черной футболке «адидас». Один приятель автора, повар-сычуанец по кличке Большой Друг, выбивается из сил, работая в одной из местных кухонь. Работа лишает его жизни в прямом смысле — Большого Друга убивает током вывеска с иероглифом «ресторан».
Пост от 27.05.2026 20:06
324
0
9
Самое высокое дяолоу
Заезжал в гости одноклассник-сингапурец. Свозил его в Жуйши дяолоу (瑞石楼) в деревне Цзиньцзянли под Кайпином. Оно не просто самое высокое в этих краях (9 этажей, почти 28 метров), но и таит в себе потрясающие истории в духе сериалов о борьбе поколений и безумном богатстве.
Строить эту башню в 1923 году начал местный уроженец Хуан Бисю (黄璧秀), который уехал в США, а потом в Гонконге сколотил состояние на торговле традиционной медициной и валютных операциях. Когда стройка шла полным ходом, его пожилой отец Хуан Игуй заметил неладное: здание перешагнуло отметку в 6 этажей, а рабочие не собирались останавливаться. Дело в том, что в Цзиньцзянли действовало строгое клановое правило: ни один дом в деревне не должен быть выше шести этажей. Скромный старик категорически не хотел нарушать устав общины и сооружать что-то слишком помпезное и вызывающее, поэтому потребовал немедленно сворачивать работы и возводить крышу. Но Хуан Бисю, уже почувствовавший вкус большого бизнеса, наотрез отказался. Он заявил отцу: «По проекту здесь 9 этажей. Я построю самую высокую и роскошную башню в уезде, чтобы нашу семью Хуан было видно за версту и никто в округе не смел с нами равняться!»
Когда 9-этажный гигант был закончен, вспыхнул новый скандал. По конфуцианским традициям сыновней почтительности отец потребовал назвать башню в свою честь. На это амбициозный сын ответил очень прагматично: «Эту башню построил я на деньги, которые заработал со своими сыновьями в Гонконге. Так что имя выбирать мне». Он назвал её «Жуйши лоу» в честь собственного псевдонима (Жуйши переводится как «Благодатный камень»). Чтобы окончательно утереть нос критикам, Хуан Бисю пригласил своего друга — знаменитого гуандунского каллиграфа и по совместительству настоятеля культового буддийского храма Шести баньяновых деревьев в Гуанчжоу мастера Течаня (铁禅大师). Тот лично вывел три огромных иероглифа 瑞石楼, до сих пор украшающих фасад 7-го этажа.
Строительство башни обошлось Хуану в астрономические по тем временам 30 000 гонконгских долларов. Все материалы — цемент, стальную арматуру, бревна и даже цветные стекла — везли из Гонконга на лодках. В начале 1920-х годов за эти деньги там можно было выкупить целый жилой переулок из десятка многоэтажных домов! Но самое веселое началось на открытии, совпавшем с 80-летием родителей Хуана. Он закатил непрерывный пятидневный «текущий пир» (流水席), куда бесплатно мог прийти любой житель деревни и вообще каждый случайный путник. За 5 дней Хуан спустил на еду и выпивку более 10 000 гонконгских долларов — треть стоимости самой башни!
Внешний вид башни в целом выдержан в западном стиле — с римскими и византийскими куполами и другими экзотическими архитектурными элементами. Однако внутреннее убранство и декор выполнены в традиционном стиле Линнань: двери и окна украшены драконами и фениксами, а интерьер наполнен традиционными китайскими благословениями, такими как «богатство и удача» и «долголетие».
В отличие от большинства других дяолоу Кайпина, которые строились как суровые и мрачные бетонные бункеры на случай осады, Жуйши лоу проектировалась для максимального комфорта. Со 2 по 6 этаж там были оборудованы спальни, кухни и туалеты (правда, хваленый прессой «водопровод» на деле ограничивался открытым чаном для сбора дождевой воды на крыше, откуда ее вниз по этажам слуги носили вручную в ведрах).
При этом свои оборонительные функции башня выполнила блестяще. В те годы регион терроризировали разбойники. Однажды банда речных пиратов решила разграбить Цзиньцзянли. Но не успели их лодки пристать к берегу, как часовые на смотровой площадке 9-го этажа Жуйши лоу заметили их с высоты птичьего полета и подняли тревогу. Услышав сигнал, деревенский отряд самообороны тут же занял позиции с ружьями в руках, а женщины бросились подносить боеприпасы. Пираты, поняв, что эффект неожиданности потерян, а их ждет организованный и вооруженный отпор, предпочли не связываться, развернулись и уплыли.
Заезжал в гости одноклассник-сингапурец. Свозил его в Жуйши дяолоу (瑞石楼) в деревне Цзиньцзянли под Кайпином. Оно не просто самое высокое в этих краях (9 этажей, почти 28 метров), но и таит в себе потрясающие истории в духе сериалов о борьбе поколений и безумном богатстве.
Строить эту башню в 1923 году начал местный уроженец Хуан Бисю (黄璧秀), который уехал в США, а потом в Гонконге сколотил состояние на торговле традиционной медициной и валютных операциях. Когда стройка шла полным ходом, его пожилой отец Хуан Игуй заметил неладное: здание перешагнуло отметку в 6 этажей, а рабочие не собирались останавливаться. Дело в том, что в Цзиньцзянли действовало строгое клановое правило: ни один дом в деревне не должен быть выше шести этажей. Скромный старик категорически не хотел нарушать устав общины и сооружать что-то слишком помпезное и вызывающее, поэтому потребовал немедленно сворачивать работы и возводить крышу. Но Хуан Бисю, уже почувствовавший вкус большого бизнеса, наотрез отказался. Он заявил отцу: «По проекту здесь 9 этажей. Я построю самую высокую и роскошную башню в уезде, чтобы нашу семью Хуан было видно за версту и никто в округе не смел с нами равняться!»
Когда 9-этажный гигант был закончен, вспыхнул новый скандал. По конфуцианским традициям сыновней почтительности отец потребовал назвать башню в свою честь. На это амбициозный сын ответил очень прагматично: «Эту башню построил я на деньги, которые заработал со своими сыновьями в Гонконге. Так что имя выбирать мне». Он назвал её «Жуйши лоу» в честь собственного псевдонима (Жуйши переводится как «Благодатный камень»). Чтобы окончательно утереть нос критикам, Хуан Бисю пригласил своего друга — знаменитого гуандунского каллиграфа и по совместительству настоятеля культового буддийского храма Шести баньяновых деревьев в Гуанчжоу мастера Течаня (铁禅大师). Тот лично вывел три огромных иероглифа 瑞石楼, до сих пор украшающих фасад 7-го этажа.
Строительство башни обошлось Хуану в астрономические по тем временам 30 000 гонконгских долларов. Все материалы — цемент, стальную арматуру, бревна и даже цветные стекла — везли из Гонконга на лодках. В начале 1920-х годов за эти деньги там можно было выкупить целый жилой переулок из десятка многоэтажных домов! Но самое веселое началось на открытии, совпавшем с 80-летием родителей Хуана. Он закатил непрерывный пятидневный «текущий пир» (流水席), куда бесплатно мог прийти любой житель деревни и вообще каждый случайный путник. За 5 дней Хуан спустил на еду и выпивку более 10 000 гонконгских долларов — треть стоимости самой башни!
Внешний вид башни в целом выдержан в западном стиле — с римскими и византийскими куполами и другими экзотическими архитектурными элементами. Однако внутреннее убранство и декор выполнены в традиционном стиле Линнань: двери и окна украшены драконами и фениксами, а интерьер наполнен традиционными китайскими благословениями, такими как «богатство и удача» и «долголетие».
В отличие от большинства других дяолоу Кайпина, которые строились как суровые и мрачные бетонные бункеры на случай осады, Жуйши лоу проектировалась для максимального комфорта. Со 2 по 6 этаж там были оборудованы спальни, кухни и туалеты (правда, хваленый прессой «водопровод» на деле ограничивался открытым чаном для сбора дождевой воды на крыше, откуда ее вниз по этажам слуги носили вручную в ведрах).
При этом свои оборонительные функции башня выполнила блестяще. В те годы регион терроризировали разбойники. Однажды банда речных пиратов решила разграбить Цзиньцзянли. Но не успели их лодки пристать к берегу, как часовые на смотровой площадке 9-го этажа Жуйши лоу заметили их с высоты птичьего полета и подняли тревогу. Услышав сигнал, деревенский отряд самообороны тут же занял позиции с ружьями в руках, а женщины бросились подносить боеприпасы. Пираты, поняв, что эффект неожиданности потерян, а их ждет организованный и вооруженный отпор, предпочли не связываться, развернулись и уплыли.
Пост от 24.05.2026 20:57
6 269
0
89
Стратегии персонального выживания
Часть 2. Информационный «моюй» и антиалгоритмический хаос
Если в первой части я говорил о защите тела, то теперь речь пойдет о ментальном суверенитете. Раньше люди страдали от FOMO (Fear of Missing Out) — панического страха выпасть из повестки. В 2026 году этот невроз окончательно мутировал в глухую оборону под знаменем JOMO (Joy of Missing Out). Тут кроется почти садистское удовольствие от собственной неосведомленности: «Я понятия не имею, кто этот топовый стример, из-за которого все сходят с ума, и мне от этого хорошо». Перед нами не старческое брюзжание или технофобство, а жесткий, осознанный режим экономии внимания.
Но пассивным JOMO сыт не будешь, когда рекомендательные движки лезут под кожу. Поэтому в китайском сегменте сети сформировалась стратегия активной партизанщины. То, что начиналось как безобидный офисный «моюй» (摸鱼 — искусство имитации бурной деятельности и прокрастинации на рабочем месте), перекинулось на потребление контента. Встречайте феномен, который в профильных дискуссиях аккуратно маскируют под «антиалгоритмические стратегии» (反算法策略), а в народе называют прямо — «обратное приручение» или «отравление алгоритма» (算法投毒).
Механика предельно прагматична: люди намеренно скармливают сетям цифровой мусор. Ты можешь скроллить обзоры промышленных тракторов, лайкать видео про разведение карпов кои или задерживать взгляд на трансляциях по макраме, хотя в реальности тебя это вообще не волнует. Цель этой контролируемой информационной шизофрении — сломать профиль. Превратить его в нечитаемую кашу. Если искусственный интеллект не может тебя классифицировать, он теряет способность подбирать идеальные поведенческие триггеры. Матрица слепнет. Ты становишься для нее бесполезным и, как следствие, невидимым.
Для рекламных департаментов эта цифровая дератизация превратилась в настоящую головную боль. А для аудитории главная точка кипения — защита от «大数据杀熟» (алгоритмической ценовой дискриминации), когда платформы втихаря завышают ценники для старых или лояльных клиентов. Движение, начавшееся еще пару лет назад с массового переименования аккаунтов в безликие momo с аватарками розовых динозавров ради того, чтобы слиться с толпой (о чем писало издание The Cover), и попыток сбросить поведенческие метрики в приложении (разбор от 21st Century Business Herald), сегодня выросло в полноценный саботаж. Люди целенаправленно ищут гайды по обману систем рекомендаций, отказываясь быть прозрачными для брендов.
Корпорации годами сжигали миллиарды долларов на машинное обучение, чтобы беспрепятственно управлять нашими желаниями. А в ответ получили поколение, которое с каменным лицом кликает на рекламу бетономешалок, лишь бы алгоритм от него отстал. И в этой асимметричной войне хаос оказался лучшим щитом.
Часть 2. Информационный «моюй» и антиалгоритмический хаос
Если в первой части я говорил о защите тела, то теперь речь пойдет о ментальном суверенитете. Раньше люди страдали от FOMO (Fear of Missing Out) — панического страха выпасть из повестки. В 2026 году этот невроз окончательно мутировал в глухую оборону под знаменем JOMO (Joy of Missing Out). Тут кроется почти садистское удовольствие от собственной неосведомленности: «Я понятия не имею, кто этот топовый стример, из-за которого все сходят с ума, и мне от этого хорошо». Перед нами не старческое брюзжание или технофобство, а жесткий, осознанный режим экономии внимания.
Но пассивным JOMO сыт не будешь, когда рекомендательные движки лезут под кожу. Поэтому в китайском сегменте сети сформировалась стратегия активной партизанщины. То, что начиналось как безобидный офисный «моюй» (摸鱼 — искусство имитации бурной деятельности и прокрастинации на рабочем месте), перекинулось на потребление контента. Встречайте феномен, который в профильных дискуссиях аккуратно маскируют под «антиалгоритмические стратегии» (反算法策略), а в народе называют прямо — «обратное приручение» или «отравление алгоритма» (算法投毒).
Механика предельно прагматична: люди намеренно скармливают сетям цифровой мусор. Ты можешь скроллить обзоры промышленных тракторов, лайкать видео про разведение карпов кои или задерживать взгляд на трансляциях по макраме, хотя в реальности тебя это вообще не волнует. Цель этой контролируемой информационной шизофрении — сломать профиль. Превратить его в нечитаемую кашу. Если искусственный интеллект не может тебя классифицировать, он теряет способность подбирать идеальные поведенческие триггеры. Матрица слепнет. Ты становишься для нее бесполезным и, как следствие, невидимым.
Для рекламных департаментов эта цифровая дератизация превратилась в настоящую головную боль. А для аудитории главная точка кипения — защита от «大数据杀熟» (алгоритмической ценовой дискриминации), когда платформы втихаря завышают ценники для старых или лояльных клиентов. Движение, начавшееся еще пару лет назад с массового переименования аккаунтов в безликие momo с аватарками розовых динозавров ради того, чтобы слиться с толпой (о чем писало издание The Cover), и попыток сбросить поведенческие метрики в приложении (разбор от 21st Century Business Herald), сегодня выросло в полноценный саботаж. Люди целенаправленно ищут гайды по обману систем рекомендаций, отказываясь быть прозрачными для брендов.
Корпорации годами сжигали миллиарды долларов на машинное обучение, чтобы беспрепятственно управлять нашими желаниями. А в ответ получили поколение, которое с каменным лицом кликает на рекламу бетономешалок, лишь бы алгоритм от него отстал. И в этой асимметричной войне хаос оказался лучшим щитом.
Пост от 23.05.2026 07:10
684
0
24
Низовая теория игр
Алгебра племен для современных сообществ. Решения
(Продолжение. Начало с этнографическими примерами яо — в предыдущем посте)
1. Налог на вето. В активистских группах правило консенсуса (100%) часто ведет к диктатуре маргинала: один упрямец блокирует решение всех, потому что для него вето бесплатно. Селение Люцунь из нашего примера показывает гениальный выход. Воюете? Тянете заложника через нашу территорию? Режьте свинью и поите всех. Право Шипай здесь работает как классический Пигувианский налог: вы создаете нам проблемы (экстерналии) — вы за них платите свиньей.
Но в современных условиях мы можем довести это до знаменитого механизма Викри — Кларка — Гровса (VCG) из теории игр. Его суть: чтобы система принятия решений была честной, индивид должен платить налог, равный внешним издержкам, которые его решение налагает на остальных. В идеальном коллективе право голоса или вето не должно быть бесплатным. Если вы блокируете решение (затягиваете процесс), вы берете на себя «налог» — дополнительную волонтерскую смену, мытье полов после собрания или взнос в общак. Это отсекает пустой троллинг и оставляет только те протесты, за которые человек готов платить личным ресурсом (как яо платили свиньями за свои разборки).
2. Математика жребия. Часто на ассамблеях или в сквотах применяется еще один вариант голосования — 3/4. Однако, на мой взгляд, это не решает проблему недовольства, так как меньшинство все равно ущемлено. Особенно в вопросах дележа (игры с нулевой суммой — кому достанется грант, чью инициативу запустим).
У яо, когда спор заходит в тупик, старейшина отступает, и они режут голову петуху или гадают. В теории игр Джона Нэша есть доказанный факт: в симметричных играх с нулевой суммой (а дележ гранта — это именно она, выигрыш одного равен проигрышу другого) не существует чистой выигрышной стратегии. В таких условиях любое голосование приведет к тирании большинства. Единственное математически честное решение — это смешанная стратегия, то есть введение элемента случайности (рандома).
Простейший пример пользы рандома — игра «Камень-ножницы-бумага». Если вы будете упрямо выбрасывать только «камень», вас просчитают, выкинут «бумагу» и победят. Система требует случайности. Но если в игре человек выбирает случайно, чтобы обхитрить соперника, то в обычаях яо община использует рандом коллективно. Жребий — это не дикость, а инструмент достижения идеальной Ex-ante справедливости (справедливости до броска), которую применяли еще в Афинах. Рандомизатор переносит ответственность с людей на слепой случай, сохраняя социальную ткань. Для активистов это значит: если после обсуждения два варианта остаются равноценно поляризующими (нет консенсуса), собрание не голосует 3/4 (чтобы не раскалывать группу), а бросает кубик. Рандом снимает социальную обиду — проигравшие не ненавидят победителей, они принимают слепую математику.
3. Война на истощение и «тень будущего». Люди часто воспринимают каждый спор как последний бой и готовы разрушить организацию ради своей правоты. Война в примере 140-летней давности шла 2 года, но прерывалась на время посевной. Яо понимали, что если не посеют рис, сдохнут с голоду обе стороны.
«Народная теорема» (Folk theorem) в повторяющихся играх гласит, что кооперация возможна только тогда, когда игроки понимают, что им предстоит взаимодействовать бесконечно, и цена неучастия в игре (голода) выше цены уступки.
Необходимо грамотно проектировать архитектуру коллектива. Он должен быть спаян общей физической или экономической деятельностью (как посевная у яо). Если активисты только и делают, что сидят в зуме и спорят о текстах (нет общей посевной), консенсус невозможен — им слишком дешево разбежаться или расколоться.
Как вывод, традиции яо, во многом сохранившиеся до сих пор — не застывшая старина, а пример того, как человеческая группа научилась находить равновесие в условиях высокого риска. Социальный мир в горах держится на выверенном математическом балансе издержек и вероятностей.
Алгебра племен для современных сообществ. Решения
(Продолжение. Начало с этнографическими примерами яо — в предыдущем посте)
1. Налог на вето. В активистских группах правило консенсуса (100%) часто ведет к диктатуре маргинала: один упрямец блокирует решение всех, потому что для него вето бесплатно. Селение Люцунь из нашего примера показывает гениальный выход. Воюете? Тянете заложника через нашу территорию? Режьте свинью и поите всех. Право Шипай здесь работает как классический Пигувианский налог: вы создаете нам проблемы (экстерналии) — вы за них платите свиньей.
Но в современных условиях мы можем довести это до знаменитого механизма Викри — Кларка — Гровса (VCG) из теории игр. Его суть: чтобы система принятия решений была честной, индивид должен платить налог, равный внешним издержкам, которые его решение налагает на остальных. В идеальном коллективе право голоса или вето не должно быть бесплатным. Если вы блокируете решение (затягиваете процесс), вы берете на себя «налог» — дополнительную волонтерскую смену, мытье полов после собрания или взнос в общак. Это отсекает пустой троллинг и оставляет только те протесты, за которые человек готов платить личным ресурсом (как яо платили свиньями за свои разборки).
2. Математика жребия. Часто на ассамблеях или в сквотах применяется еще один вариант голосования — 3/4. Однако, на мой взгляд, это не решает проблему недовольства, так как меньшинство все равно ущемлено. Особенно в вопросах дележа (игры с нулевой суммой — кому достанется грант, чью инициативу запустим).
У яо, когда спор заходит в тупик, старейшина отступает, и они режут голову петуху или гадают. В теории игр Джона Нэша есть доказанный факт: в симметричных играх с нулевой суммой (а дележ гранта — это именно она, выигрыш одного равен проигрышу другого) не существует чистой выигрышной стратегии. В таких условиях любое голосование приведет к тирании большинства. Единственное математически честное решение — это смешанная стратегия, то есть введение элемента случайности (рандома).
Простейший пример пользы рандома — игра «Камень-ножницы-бумага». Если вы будете упрямо выбрасывать только «камень», вас просчитают, выкинут «бумагу» и победят. Система требует случайности. Но если в игре человек выбирает случайно, чтобы обхитрить соперника, то в обычаях яо община использует рандом коллективно. Жребий — это не дикость, а инструмент достижения идеальной Ex-ante справедливости (справедливости до броска), которую применяли еще в Афинах. Рандомизатор переносит ответственность с людей на слепой случай, сохраняя социальную ткань. Для активистов это значит: если после обсуждения два варианта остаются равноценно поляризующими (нет консенсуса), собрание не голосует 3/4 (чтобы не раскалывать группу), а бросает кубик. Рандом снимает социальную обиду — проигравшие не ненавидят победителей, они принимают слепую математику.
3. Война на истощение и «тень будущего». Люди часто воспринимают каждый спор как последний бой и готовы разрушить организацию ради своей правоты. Война в примере 140-летней давности шла 2 года, но прерывалась на время посевной. Яо понимали, что если не посеют рис, сдохнут с голоду обе стороны.
«Народная теорема» (Folk theorem) в повторяющихся играх гласит, что кооперация возможна только тогда, когда игроки понимают, что им предстоит взаимодействовать бесконечно, и цена неучастия в игре (голода) выше цены уступки.
Необходимо грамотно проектировать архитектуру коллектива. Он должен быть спаян общей физической или экономической деятельностью (как посевная у яо). Если активисты только и делают, что сидят в зуме и спорят о текстах (нет общей посевной), консенсус невозможен — им слишком дешево разбежаться или расколоться.
Как вывод, традиции яо, во многом сохранившиеся до сих пор — не застывшая старина, а пример того, как человеческая группа научилась находить равновесие в условиях высокого риска. Социальный мир в горах держится на выверенном математическом балансе издержек и вероятностей.
Пост от 23.05.2026 07:08
560
0
18
Низовая теория игр
Алгебра племен для современных сообществ. Примеры
Я тут стал размышлять, как механизмы самоуправления традиционных общин Южного Китая можно было бы применить в современных активистских практиках. Ну и в силу своего кое-какого математического образования мне интересно приложить современные научные теории к опыту племен — получается такой занимательный микс антропологии и математики. Приведу для начала два характерных примера из права народа яо:
Пример 1. О межклановой войне и «налоге на пир»
Примерно 140 лет назад в одном из селений яо разгорелся конфликт: мужчина решил развестись, но отказался по обычаю выделить бывшей жене рисовое поле в качестве алиментов. Спор зашел в тупик и перерос в полномасштабную войну между кланами (28 семей с одной стороны и 24 с другой).
Вражда длилась два года. Но примечательно, что на время посевной войну ставили на паузу — приглашали главу Шипай (хранителя традиций и посредника) для ритуала временного перемирия, а после окончания работ возобновляли снова. Во время одной из таких пауз зачинщик конфликта ночью пошел к любовнице в соседнюю деревню, случайно попал там в чужую драку и был убит.
Его клан, мстя за смерть, захватил беременную заложницу из враждебной семьи. Ее удерживали полгода, а когда подошел срок родов — испугались ответственности и отпустили. Муж заложницы в итоге выплатил 7 юаней 2 цзяо просто за мясо и вино. Почему?
Здесь кроется самое важное. Когда похитители вели заложницу, их путь пролегал через нейтральную деревню Люцунь. Согласно местному праву Шипай, если кто-то в ходе междоусобицы ведет пленника через чужую деревню, ее жители имеют право автоматически забить свинью, созвать по человеку от каждого двора и устроить масштабный пир. А когда конфликт разрешается, проигравшая сторона обязана полностью возместить расходы на это коллективное угощение. (Источник: «Исследование общества и истории народа яо в Гуанси», т. 1, 2009 г., стр. 66).
Пример 2: О «Суде Божьем» (Божественном правосудии)
Исторически в районе проживания народа яо существовали такие формы «Божьего суда», как сжигание благовоний, отрубание головы петуху, вхождение в храм и ритуал с мешком. Сжигание благовоний как метод правосудия применялось в случаях, когда глава Шипай не мог вынести решение или когда после вынесения решения одна из сторон оставалась недовольна. Это был способ определить исход дела через божественную волю (помимо варианта, когда сторонам позволялось вступить в перестрелку). Глава Шипай был обязан присутствовать на месте для наблюдения и свидетельствования. В мелких спорах не требовалось рубить голову петуху или идти в храм. Тому, кто соглашался зажечь благовония и принести клятву в тот же день, доставалось спорное имущество. Место для принесения такой клятвы обычно выбиралось на открытом пространстве вне деревни или у реки. Если после ритуала у одной из сторон случалась болезнь или в доме кто-то умирал, другая сторона чувствовала удовлетворение. Часто они забивали курицу, чтобы поднести предкам, считая, что боги покарали противника, и чрезвычайно гордились этим. (Источник: «Исследование общества и истории народа яо в Гуанси», т. 1, 2009 г., стр. 65-66).
На основе приведенных примеров я придумал три варианта решения существующих проблем современных низовых инициатив. Оказывается, то, что мы принимаем за первобытные суеверия — это жестко фиксированные механизмы выживания, которые удивительно точно ложатся на главные «боли» горизонтальных коллективов.
(Продолжение в следующем посте)
Алгебра племен для современных сообществ. Примеры
Я тут стал размышлять, как механизмы самоуправления традиционных общин Южного Китая можно было бы применить в современных активистских практиках. Ну и в силу своего кое-какого математического образования мне интересно приложить современные научные теории к опыту племен — получается такой занимательный микс антропологии и математики. Приведу для начала два характерных примера из права народа яо:
Пример 1. О межклановой войне и «налоге на пир»
Примерно 140 лет назад в одном из селений яо разгорелся конфликт: мужчина решил развестись, но отказался по обычаю выделить бывшей жене рисовое поле в качестве алиментов. Спор зашел в тупик и перерос в полномасштабную войну между кланами (28 семей с одной стороны и 24 с другой).
Вражда длилась два года. Но примечательно, что на время посевной войну ставили на паузу — приглашали главу Шипай (хранителя традиций и посредника) для ритуала временного перемирия, а после окончания работ возобновляли снова. Во время одной из таких пауз зачинщик конфликта ночью пошел к любовнице в соседнюю деревню, случайно попал там в чужую драку и был убит.
Его клан, мстя за смерть, захватил беременную заложницу из враждебной семьи. Ее удерживали полгода, а когда подошел срок родов — испугались ответственности и отпустили. Муж заложницы в итоге выплатил 7 юаней 2 цзяо просто за мясо и вино. Почему?
Здесь кроется самое важное. Когда похитители вели заложницу, их путь пролегал через нейтральную деревню Люцунь. Согласно местному праву Шипай, если кто-то в ходе междоусобицы ведет пленника через чужую деревню, ее жители имеют право автоматически забить свинью, созвать по человеку от каждого двора и устроить масштабный пир. А когда конфликт разрешается, проигравшая сторона обязана полностью возместить расходы на это коллективное угощение. (Источник: «Исследование общества и истории народа яо в Гуанси», т. 1, 2009 г., стр. 66).
Пример 2: О «Суде Божьем» (Божественном правосудии)
Исторически в районе проживания народа яо существовали такие формы «Божьего суда», как сжигание благовоний, отрубание головы петуху, вхождение в храм и ритуал с мешком. Сжигание благовоний как метод правосудия применялось в случаях, когда глава Шипай не мог вынести решение или когда после вынесения решения одна из сторон оставалась недовольна. Это был способ определить исход дела через божественную волю (помимо варианта, когда сторонам позволялось вступить в перестрелку). Глава Шипай был обязан присутствовать на месте для наблюдения и свидетельствования. В мелких спорах не требовалось рубить голову петуху или идти в храм. Тому, кто соглашался зажечь благовония и принести клятву в тот же день, доставалось спорное имущество. Место для принесения такой клятвы обычно выбиралось на открытом пространстве вне деревни или у реки. Если после ритуала у одной из сторон случалась болезнь или в доме кто-то умирал, другая сторона чувствовала удовлетворение. Часто они забивали курицу, чтобы поднести предкам, считая, что боги покарали противника, и чрезвычайно гордились этим. (Источник: «Исследование общества и истории народа яо в Гуанси», т. 1, 2009 г., стр. 65-66).
На основе приведенных примеров я придумал три варианта решения существующих проблем современных низовых инициатив. Оказывается, то, что мы принимаем за первобытные суеверия — это жестко фиксированные механизмы выживания, которые удивительно точно ложатся на главные «боли» горизонтальных коллективов.
(Продолжение в следующем посте)
Пост от 18.05.2026 17:56
326
0
2
Папка китайских каналов 🇨🇳
Собрали полезную подборку Telegram-каналов для тех, кто изучает китайский язык, интересуется культурой Китая, а также планирует учёбу и образование в Китае.
📁 Открыть папку:
https://t.me/addlist/YI13oObrUgdiYWJi
📱 Ведёте канал? Присоединяйтесь к подборкам в MAX и Telegram
Собрали полезную подборку Telegram-каналов для тех, кто изучает китайский язык, интересуется культурой Китая, а также планирует учёбу и образование в Китае.
📁 Открыть папку:
https://t.me/addlist/YI13oObrUgdiYWJi
📱 Ведёте канал? Присоединяйтесь к подборкам в MAX и Telegram
Пост от 16.05.2026 20:19
546
0
14
Часть 3: Шанхайская Коммуна. Принципы, которые не ушли в историю
В финале Лю Цзимин обращается к самому радикальному опыту Культурной революции и делает вывод о будущем левого движения.
Шанхайская коммуна — забытая альтернатива. Автор напоминает, что Культурная революция на пике стремилась к прямому народовластию по заветам 1871 года:
В начале Культурной революции была создана «Шанхайская коммуна», но время ее существования оказалось крайне коротким. Создание «Шанхайской коммуны», очевидно, было продолжением традиций Парижской коммуны. Парижская коммуна стала первой в истории человечества великой попыткой создания пролетарской власти, хотя от ее зарождения до гибели прошло всего 72 дня. Так называемые «принципы Парижской коммуны» сводятся к следующему: во-первых, должностные лица избираются всеобщим голосованием; во-вторых, зарплата всех должностных лиц равна зарплате квалифицированного рабочего; в-третьих, народные массы контролируют должностных лиц и могут отозвать их в любой момент. Когда-то это было также политическим идеалом бесчисленных павших революционеров-пролетариев. «Шанхайская коммуна» завершилась провалом, но это была героически-трагическая неудача, заложившая зловещую предпосылку для всей Культурной революции.
Поиск нового субъекта. Лю признает: сегодня левое движение в тупике, потому что неясно, кто станет новым субъектом революции:
Истинная причина продолжающейся маргинализации и слабости левых кроется не в «разобщенности», на которую сетуют некоторые, а в отсутствии субъекта революции. Практика показывает, что традиционные рабочие и крестьяне уже не в силах выступать в роли революционного субъекта, а подверженная колебаниям интеллигенция — тем более. Как точно подметил один молодой сетевой комментатор: «Отсутствие революционного субъекта — главная проблема современного левого движения. Современная история левых — это история мучительных и безрезультатных поисков субъекта революции. Иными словами, это история о том, как одна часть людей упорно ждала "обязательного пробуждения рабочего класса", но так и не дождалась, а другая часть, потеряв терпение, начала искать новых субъектов революции, тоже не нашла, и в итоге обе стороны продолжают бесконечно препираться без всякого результата».
Несмотря на это, сказанное не означает, что «революция» откладывается на неопределенный срок. В любую эпоху, пока существует система эксплуатации и угнетения человека, движущие силы и условия для революции не исчезнут. Старый революционный субъект исчез, но новый субъект неизбежно зародится с началом новых кризисов капитализма, в условиях жестокой капиталистической эксплуатации и классового угнетения. Точно так же, как историческая практика борьбы породила теорию марксизма-ленинизма-маоизма, так новые революционные субъекты и практика борьбы породят новых теоретиков. Для широких пролетарских масс марксизм-ленинизм-маоизм был, есть и будет учением и теоретическим оружием в их борьбе за свободу и освобождение, а не эти туманные и непонятные «пустые теории».
Вечность борьбы. Статья заканчивается мощным аккордом веры в то, что история еще не закончена. Поражение — это лишь отсрочка:
Да, Парижская коммуна потерпела поражение, потерпела поражение и Культурная революция.
Но действительно ли революция мертва?
Маркс в «Записях речей о Парижской коммуне» говорил: «Даже если Коммуна будет уничтожена, борьба будет лишь отложена. Принципы Коммуны вечны и неуничтожимы; пока рабочий класс не добьется освобождения, эти принципы будут проявляться снова и снова».
Поэтому Маркс также сказал: «Революция мертва, да здравствует революция!»
P.S.: Текст Лю Цзимина — это не просто ностальгия. Это жесткая попытка вернуть Культурной революции её статус главного политического события XX века, очистив её от либеральных и ревизионистских наслоений. Я публикую этот перевод, чтобы показать: в Китае жива живая, яростная мысль, которая не боится называть вещи своими именами. Пока одни отмечают «грустные юбилеи», другие изучают опыт Великой пролетарской культурной революции как учебник для будущих битв.
#Лю_Цзимин
В финале Лю Цзимин обращается к самому радикальному опыту Культурной революции и делает вывод о будущем левого движения.
Шанхайская коммуна — забытая альтернатива. Автор напоминает, что Культурная революция на пике стремилась к прямому народовластию по заветам 1871 года:
В начале Культурной революции была создана «Шанхайская коммуна», но время ее существования оказалось крайне коротким. Создание «Шанхайской коммуны», очевидно, было продолжением традиций Парижской коммуны. Парижская коммуна стала первой в истории человечества великой попыткой создания пролетарской власти, хотя от ее зарождения до гибели прошло всего 72 дня. Так называемые «принципы Парижской коммуны» сводятся к следующему: во-первых, должностные лица избираются всеобщим голосованием; во-вторых, зарплата всех должностных лиц равна зарплате квалифицированного рабочего; в-третьих, народные массы контролируют должностных лиц и могут отозвать их в любой момент. Когда-то это было также политическим идеалом бесчисленных павших революционеров-пролетариев. «Шанхайская коммуна» завершилась провалом, но это была героически-трагическая неудача, заложившая зловещую предпосылку для всей Культурной революции.
Поиск нового субъекта. Лю признает: сегодня левое движение в тупике, потому что неясно, кто станет новым субъектом революции:
Истинная причина продолжающейся маргинализации и слабости левых кроется не в «разобщенности», на которую сетуют некоторые, а в отсутствии субъекта революции. Практика показывает, что традиционные рабочие и крестьяне уже не в силах выступать в роли революционного субъекта, а подверженная колебаниям интеллигенция — тем более. Как точно подметил один молодой сетевой комментатор: «Отсутствие революционного субъекта — главная проблема современного левого движения. Современная история левых — это история мучительных и безрезультатных поисков субъекта революции. Иными словами, это история о том, как одна часть людей упорно ждала "обязательного пробуждения рабочего класса", но так и не дождалась, а другая часть, потеряв терпение, начала искать новых субъектов революции, тоже не нашла, и в итоге обе стороны продолжают бесконечно препираться без всякого результата».
Несмотря на это, сказанное не означает, что «революция» откладывается на неопределенный срок. В любую эпоху, пока существует система эксплуатации и угнетения человека, движущие силы и условия для революции не исчезнут. Старый революционный субъект исчез, но новый субъект неизбежно зародится с началом новых кризисов капитализма, в условиях жестокой капиталистической эксплуатации и классового угнетения. Точно так же, как историческая практика борьбы породила теорию марксизма-ленинизма-маоизма, так новые революционные субъекты и практика борьбы породят новых теоретиков. Для широких пролетарских масс марксизм-ленинизм-маоизм был, есть и будет учением и теоретическим оружием в их борьбе за свободу и освобождение, а не эти туманные и непонятные «пустые теории».
Вечность борьбы. Статья заканчивается мощным аккордом веры в то, что история еще не закончена. Поражение — это лишь отсрочка:
Да, Парижская коммуна потерпела поражение, потерпела поражение и Культурная революция.
Но действительно ли революция мертва?
Маркс в «Записях речей о Парижской коммуне» говорил: «Даже если Коммуна будет уничтожена, борьба будет лишь отложена. Принципы Коммуны вечны и неуничтожимы; пока рабочий класс не добьется освобождения, эти принципы будут проявляться снова и снова».
Поэтому Маркс также сказал: «Революция мертва, да здравствует революция!»
P.S.: Текст Лю Цзимина — это не просто ностальгия. Это жесткая попытка вернуть Культурной революции её статус главного политического события XX века, очистив её от либеральных и ревизионистских наслоений. Я публикую этот перевод, чтобы показать: в Китае жива живая, яростная мысль, которая не боится называть вещи своими именами. Пока одни отмечают «грустные юбилеи», другие изучают опыт Великой пролетарской культурной революции как учебник для будущих битв.
#Лю_Цзимин