Телеграм канал «Дарья Гоголева»

Каждый учёный мечтает об открытии и собственной теории.
Это вершина карьеры, способ закрепить своё имя в профессии и оставить интеллектуальное наследие.

Именно поэтому наука никогда не была полностью свободна от эго, амбиций и интересов. Чтобы признать ошибку и отказаться от теории, в которую вложены годы жизни, статус и репутация, нужен огромный внутренний стержень. И он есть не у всех.

Учёные такие же люди. Они существуют внутри системы, где гранты, карьера, признание и влияние нередко завязаны не только на истину, но и на удобство выводов.

Поэтому наука может ошибаться не случайно, а системно из-за идеологии, из-за денег, из-за групповых слепых зон, из-за нежелания видеть то, что рушит привычную картину мира.

С женщинами именно это и происходило столетиями.

Андроцентричная наука долго описывала мужской опыт как универсальный, а женский как вторичный, слабый, зависимый и ограниченный.

В теорию «мужчина — охотник, женщина — сидит в пещере» я не верю именно поэтому.
Слишком многое из того, что нам рассказывали о женщинах, было не нейтральным знанием, а идеологией, оправдывающей контроль над женским трудом, телом, сексуальностью и интеллектом.

Сейчас наука, наконец, начинает догонять реальность и подтверждать то, что женщины о себе знали всегда, что мы никогда не были слабым полом. Нас просто вычёркивали из истории так же, как из исследований вычёркивают неудобные данные.

И отдельно важно понимать, зачем вообще внушать женщине слабость.

Слабая боится, чувствует себя беззащитной, ищет спасателя и легче соглашается на зависимость.

Именно так формируется выученная беспомощность и продаётся идея, что женщине якобы необходим защитник, без которого она не справится.

#манипуляции

Концепция «мужчина — охотник, женщина — сидит в пещере» — ВЫДУМКА. Эту концепцию изобрели в 1966 ученые Ричард Ли и Ирвен ДеВор, чтобы остановить развитие феминизма. На самом деле, в то время специалисты просто не могли определять пол старых останков.

Вся теория посыпалась в 2020 году, когда ученые научились отличать скелеты женщин и мужчин. Тогда выяснили, что в 79% группах охотников женщины тоже участвовали в охоте.

Все это время мы жили в мире выдумки 🤬🤬

@trends

Длинные vs короткие

10 лет я была козлом отпущения за чужие проёбы.

С 7 до 17 лет я жила в эмоциональном аду.

Мной никто не занимался ни уроками, ни развитием, ни культурой, ни манерами, ни обучением каким-либо навыкам, даже бытовым.

Но при этом отец стыдил меня за мои неуспехи в школе и сравнивал с успешными детьми своих друзей, а учителя, принимая на свой счёт мои неуспехи как результат того, что мне пофиг конкретно на них и их предмет, игнорили.

Мир бил меня за работу, которую не сделали мои родители.

Я 10 лет была козлом отпущения за то, что система вокруг меня была слабой, некомпетентной и неспособной.

Меня не учили учиться, но стыдили за плохие оценки.
Меня не учили культуре, речи, манерам, но я опиздюливалась от окружающих за невоспитанность и дерзость.

Наказания я получала не за свои действия, а за чужую халатность.
И удар я приняла на себя.

Где-то к 14–15 годам всё это стало настолько невыносимым, что во мне включилась аварийная компенсаторная стратегия: «Раз вы все такие, я сама себе стану родителем».

Я сама нашла себе репетиторов.
Сама начала учиться как ненормальная.
Вырвалась из липецкой школы, поступила в московский вуз.

И там я начала рыть, как бульдозер, став отличницей, активисткой и старостой, участвуя в конкурсах, олимпиадах и премиях.
То самое нагнетённое состояние и жёсткое обещание себе, что я больше никогда никому не дам унижать себя, сработало как бустер.

Оно вынесло меня:

— из провинциального города,
— из унижающейся семейной системы,
— из среды людей, которые самоутверждаются за счёт тех, кто от них зависит.

И вот что я сейчас вижу задним числом.

Очень часто дети, которых система не тянет, становятся удобной мишенью.
Им объясняют, что они тупые, ленивые и не стараются.
Хотя по факту вокруг них просто нет взрослых, которые умеют учить, поддерживать, развивать и не стыдить.

Ребёнок становится экраном, на который проецируют чужую слабость.
И если в нём достаточно внутреннего огня, однажды он делает то, что сделала я — сам себе находит репетиторов, сам строит карьеру, сам вывозит.

Но это дорогой способ взросления.
Он даёт мощный характер и одновременно очень глубокую рану от того, что тебя долго наказывали за чужую несостоятельность.

Сейчас я уже могу сказать себе, что за тот ад в школе и дома я была не виновата.
Я просто была ребёнком в слабой системе.
И то, что я её переросла не чудо, не заслуга родителей или школы. Это результат моего аварийного режима выживания.

В какой‑то момент я очень трезво поняла, что спасать меня некому.
Если я сама себя не вытащу, во взрослой жизни мне будет пизда не метафорически, а буквально.

Получается, мой декан с предвыпускной историей о подгузниках и пелёнках как единственной нашей карьерной перспективе был не единственным долбаебом. Их много.