Телеграм канал «Антрополог на районе»

Онлайн-доклад Кирилла Королёва (aka Носки антрополога) про мемориальный ландшафт Кронштадта

30 июня (вторник) в 12:00 по Москве состоится очередное онлайн-заседание Семинара по памяти и наследию (СПИН). С докладом "Мемориальный ландшафт: топосы, тактики, траектории развития (случай Кронштадта)" выступит социальный антрополог, исследователь исторической памяти, докторант ИЭА РАН Кирилл Королев.

В докладе речь пойдёт про понятие мемориального ландшафта, под которым подразумевается репрезентация человеческого пространства, специфически организуемого в целях коллективного памятования. Это пространство воспринимается людьми в соответствии с политикой коммеморации во всех ее разнообразных материальных и нематериальных формах.

Звучит непонятно? Автор доклада обещает подробно разобрать эту концепцию на практическом примере Кронштадта – одновременно района в составе Санкт-Петербурга и "самостоятельного" малого города, обособленного в силу своего географического положения от остальной агломерации и ревниво отстаивающего собственную идентичность. В докладе будет показано, как складывается мемориальный ландшафт Кронштадта, какие акторы принимают участие в этом процессе и какие цели они преследуют; какие конфликты разворачиваются вокруг мест памяти; насколько цельным является мемориальный ландшафт в стороннем и локальном восприятии.

Ну и конечно на семинаре обсудят главный вопрос - насколько вообще применима и полезна сама концепция мемориального ландшафта для описания работы механизмов коллективной (и частично индивидуальной) памяти?

Дискутанты:

Елена Прямикова, д.с.н., проф. кафедры прикладной социологии УГИ УрФУ.

Наталья Веселкова, к.с.н., доц. кафедры прикладной социологии УГИ УрФУ

Анастасия Павловская, исследователь Центра изучения эго-документов «Прожито» Европейского университета в Санкт-Петербурге

Для участия в семинаре необходимо предварительно заполнить форму, и тогда в день доклада вам придет ссылка для подключения.

Настроиться на обсуждение и заранее познакомиться с культурной спецификой Кронштадта можно, прочитав вот эту статью докладчика:
Королев К.М. "Право на город": Кронштадт глазами горожан // Фольклор и антропология города. 2024. Т. VI. № 1-2. С. 39-57.

Панда - "зверь, пожирающий железо"

По случаю выхода монографии "Panda Fandom. Nation, Capitalism, and Biopower", про которую мы подробно писали вчера, позволим себе ещё пару занимательных фактов про панд.

Все знают, что панда является международно признанным символом Китая (составляя в этом смысле пару "русскому медведю"). Однако мало кто знает, что это очень недавняя и во многом искусственно сконструированная традиция, которая возникла только в 1980-е, как раз тогда, когда зарождалась панда-дипломатия (в 1983 году Китай объявил всех панд мире своей собственностью и начал их давать в аренду другим странам). Никакой многовековой традиции почитания панд в Китае не существовало. Более того, первые реалистичные и осознанно сделанные рисунки панд в стране появились только в 1940-1950-е годы. Получается, что тысячелетняя история Китая не оставила нам ни одного достоверного живописного изображения панды.

Как так получилось? Дело в том, что панды обитали в непроходимых высокогорных бамбуковых лесах провинции Сычуань, полностью отрезанных от культурных и административных центров Китая, поэтому люди вообще (и художники в частности) практически никогда их не видели. А если кто-то и встречал панду, то это обычно были представители циньлинской популяции, которые имеют коричнево-бежевую расцветку и внешне практически неотличимы от бурого медведя. Привычную нам сычуаньскую чёрно-белую панду впервые описал для западной науки французский биолог Арман Давид лишь в 1869 году.

При отсутствии достоверной информации о пандах в Древнем Китае началась мифологизация ее образа. В частности панду начали описывать как свирепого хищника, страшного зверя, который при этом внутри спокойный и не нападает без причины. Есть свидетельства, что имя этого мифологизированного грозного животного наносили на боевые знамёна для устрашения противника (впрочем, не все учёные уверены, что под этим зверем подразумевался именно панда).

В древнейшем китайском географическом трактате "Шаньхайцзин" ("Каталог гор и морей), который составлялся с IV по I век до н.э., описано существо, похожее на медведя, с чёрно-белой окраской и исключительно острыми зубами, которое питается медью и железом. Большинство исследователей полагают, что именно этот текст и является первым письменным описанием большой панды в китайской традиции, хотя само слово "панда" там не используется.

Есть гипотеза, что миф о "звере, пожирающем железо" возник из-за того, что панды в поисках еды ночью забредали в горные деревни и вылизывали котелки и сковородки с остатками пищи. Поскольку у панды исключительно мощные челюсти, приспособленные к перемалыванию твёрдых бамбуковых стеблей, металлическая утварь при этом повреждалась. Ну а крестьяне, обнаружив утром помятый котелок, делали логичный для своего времени вывод - этот загадочный зверь питается железом.

Образ панды, пожирающего железо, оказался очень устойчивым и жил столетиями. Поэт эпохи Тан Бо Цзюйи (772–846) в одном из стихотворений описывал панду так: "Это очень странный зверь, который живёт на юге и питается только медью и железом. В глубокой древности люди при изготовлении оружия экономно использовали железо, поэтому панды не страдали от голода". Считается, что это политическая аллегория, продвигающая пацифизм и мирную политику. Людям нужно меньше тратить железа на оружие, чтобы "очень странные звери" панды не голодали.

Позже в китайской культурной традиции панду стали романтически называть "отшельником бамбуковой рощи", сравнивая с мудрецами-монахами, ищущими уединения вдали от мирской суеты. Получался образ, близкий к даосскому идеалу - самодостаточное существо, живущее в гармонии с природой, не претендующее на власть.

Ну а привычный нам образ умилительной неуклюжей панды возник вовсе не в Китае, а на Западе. Лишь в 1936 году детёныша панды под видом "пекинской собачки" впервые вывезли в США и продали в зоопарк Чикаго, где панда вызвала всеобщий восторг. И с конца 1950-х годов Китай, увидев, как на Западе обожают панд, начинает их сначала дарить, а позже делает своим международным символом ("Любишь милых панд, люби и Китай").

Самая "милая" антропологическая книга года - про то, почему мир так любит неуклюжих панд (и причем здесь Фуко)

Наверняка многие видели в интернете новости с заголовками вроде "Панда Катюша из Московского зоопарка с радостью повалялась в апрельском снегу" или "Панда Катюша поймала дзен на качелях среди зимы". Эти вроде бы бессодержательные новостные сообщения появляются вовсе не потому, что СМИ не о чем больше писать. Просто панды вообще и Катюша в частности действительно очень популярны по всему миру, поэтому новости об их жизни и умилительные видео, как они грызут бамбук и неуклюже сползают с какой-нибудь деревянной горки, набирают миллионы просмотров.

В этом году в издательстве Routledge вышла первая в истории монография про феномен всемирного обожания панд, которая называется "Panda Fandom: Nation, Capitalism, and Biopower" ("Панда-фандом: нация, капитализм и биовласть"). И это, судя по доступным фрагментам, абсолютно блистательная книга в жанре "забавные неуклюжие панды встречают Фуко".

Автором книги выступила китайская исследовательница Юлэй Го, которая магистратуру заканчивала в Швеции, диссертацию писала и защищала в Новой Зеландии, а с 2018 года работает научным сотрудником в отделе туризма на Базе исследований и разведения больших панд в Чэнду, крупнейшем в мире центре по содержанию панд в неволе. Да-да, это конечно же история про многолетнее антропологическое включенное наблюдение. И одновременно про "работу мечты": каждый день ты проводишь время среди умилительных панд, да еще и пишешь монографию про то, как их все любят.

Очень впечатляет в книге полевая работа. Как сотрудник базы исследований и разведения панд Юлэй Го имела постоянный прямой доступ к посетителям, персоналу, пандам и архивам учреждения. Она не только проводила анкетирование посетителей (более 2000 респондентов), интервьюировала коллег и панд, занималась включенным наблюдением, но и провела экспериментальное партисипаторное творческое исследование, предложив более 1000 посетителей базы нарисовать на листе бумаги круги, обозначающие их отношения с тремя объектами: пандами, своим домашним питомцем и природой в целом. Вдобавок к этому Юлэй Го занималась еще и цифровой этнографией, проанализировав 4839 текстов и комментариев в онлайн-фандом-сообществах.

В книге можно найти много интересного про панда-дипломатию. Как известно, все панды в мире принадлежат Китаю, а в зоопарки других стран он передает этих животных только в аренду, причем по цене около 1 млн. долларов в год. Если у панд за рубежом рождаются дети, то в возрасте 4 года их обязательно увозят в Китай (так что родившаяся в Московском зоопарке панда Катюша тоже под угрозой). Впрочем, этот инструмент "мягкой силы" не всегда работает по плану: когда в январе этого года Китай из-за ухудшения дипломатических отношений забрал всех панд из японского зоопарка, тысячи посетителей приходили с ними попрощаться и плакали у вольеров.

Но самая интересная часть книги касается "милоты" ("cuteness") панд. Юлэй Го начинает с вопроса, почему панда вообще вызывает такую сильные чувства. Она показывает, что "милота" - это конструкт, которая производится, управляется и эксплуатируется. Туристы буквально требуют от панд "милоты", хотят, чтобы они были смешными, активными, трогательными, а если панда уходит спать, то выражают недовольство.

Вот тут-то и появляется Фуко с его идеей "биовласти", которая не запрещает и наказывает, а управляет жизнью: оптимизирует тела, регулирует популяции, максимизирует производительность живых сил. Фуко разрабатывал это понятие применительно к людям - медицинскому надзору, сексуальности, демографии. Го делает теоретически смелый шаг: переносит биовласть на нечеловеческих субъектов - панд. Она считает, что управление телом панды в зоопарке (питание, медицинские вмешательства, контроль размножения) является формой биовласти над животным. Цель этой власти - не просто сохранение вида, но производство максимально аффективного, "правильно милого" тела, способного генерировать туристический доход и дипломатический капитал. Короче, глобальный капитализм эксплуатирует даже панд!

"Контуры наследия": новый подкаст-исследование про наследие в городе

Междисциплинарная исследовательская команда "О наследии" (где антропологов представляет аспирантка ИЭА РАН Виктория Михайлова) совместно с Софт Культурой запустили новый медиа-проект "Контуры наследия" в необычном жанре "подкаста-исследования".

Подразумевается, что это не просто серия приятных бесед с умными людьми, а что-то вроде исследования в прямом эфире со своей логикой и драматургией, которое построено на методе экспертных интервью. Каждый следующий разговор как бы подхватывает предыдущий и помогает ведущим последовательно разбираться в том, как меняется смысл наследия в разных профессиональных языках и как эти языки влияют на то, что мы считаем наследием в своих городах.

Как и положено любому серьезному исследованию, подкаст начинается с Введения в проблематику под названием "Зачем нам еще один разговор о наследии?" Ведущие и кураторы курса «Работа с наследием: системный подход» антрополог Виктория Михайлова и архитектор Анна Руденко обсуждают подкаст как метод исследования и рассказывают, как будет устроена их работа.

Первая глава (она же первый выпуск подкаста) называется Границы наследия, и там речь идёт о том, как вообще появляется идея наследия — и кто решает, где проходит граница между тем, что достойно сохранения, а что нет. В качестве экспертов выступают архитектор Евгения Репина и антрополог Павел Куприянов, которые спорят о границах наследия и том, для чего оно нам вообще нужно.

Вторая глава имеет название Язык и власть, там обсуждается, кому принадлежит язык наследия — и почему одни способы говорить работают, а другие нет. В этой дискуссии участвуют архитектор-реставратор Мария Шапченко и социокультурный проектировщик Анор Тукаева.

Следующие главы подкаста-исследования ещё не вышли, но говорят, что там будет много интересного. Присоединиться к исследованию и слушать "Контуры наследия" можно на всех платформах, а следить за выходом новых глав следует на канале Софт Культуры.

"Не только архитектор", но и... антрополог

Сегодня у нас новости про интересные мероприятия в культурной столице России. 27-28 июня в моднейшем архитектурном коворкинге KLAUZURA на территории Культурного квартала "Брусницын" пройдет урбанистическая конференция-фестиваль под открытым небом "Не только архитектор".

В программе куча каких-то диких и дивных форматов, например, утренний архитектурный забег с кофе-рейвом (что?! да!), архитектурный вариант кулинарной программы СМАК и даже факап-сессия в формате архитектурного застолья. Ну и конечно тематические сессии с докладами, дискуссиями и кейса и на тему урбанистики и развития Петербурга.

За антропологов среди "не только архитекторов" традиционно отвечает Гавр Малышев, сочетающий работу в архитектурном бюро MLA+ с обучение на факультете антропологии ЕУ СПб. Он 28 июня в 12:00 (как раз после забега с кофе-рейвом) будет принимать участие в сессии "Генплан vs. Мастер-план: Как управлять будущим Санкт-Петербурга". Кстати, судя по составу участников, это должна быть одна из самых интересных секций. Почитайте хотя бы вдохновенный манифест про будущее мастер-планов модератора сессии Даниила Веретенникова.

Подробную программу всего фестиваля можно найти на официальном сайте, а регистрироваться на мероприятия можно тут.

Место проведения: Санкт-Петербург, Кожевенная линия 30, литера А, культурный квартал "Брусницын".

Anthropology and AI / Ed. by Lora Koycheva, Angela VandenBroek, Matt Artz. New York: Routledge, 2026.

Книжная новинка на хайповую тему, но с неожиданно глубокой дискуссией. Недавно мы рассказывали, как цифровой антрополог Мэтт Арц выпустил научную статью про то, как в США самой желанной антропологической работой оказалось изучение скелетов в рамках судебной медицины. Но оказалось, что у Арца в этом году вышла не только резонансная статья, но и знаковая коллективная монография. Вместе с Анжелой ВанденБрук и Лорой Койчевой он выступил редактором-составителем книги "Антропология и искусственный интеллект".

Вообще научные работы на тему столь стремительно развивающихся явлений рискуют устареть ещё до выхода. К счастью, вышедший сборник в целом избегает этой ловушки, потому что в целом строится скорее не на кейс-стади про ИИ (они тоже есть, но не задают тон книги), а на теоретическом обсуждении того, как вообще антропологи должны подходить к осмыслению искусственного интеллекта.

Начинается книга с довольно лихого исторического очерка от составителей с главной идеей про то, что антропологи постоянно участвовали в разработке систем искусственного интеллекта ещё с 1940-х годов, то есть со времён кибернетики Норберта Винера. Это разрушает популярный нарратив о том, что только инженеры - красавчики, которые разрабатывают все новые технологии, а гуманитарии всё время "опаздывают" к столу, а потом ломают голову, что же им с этим добром делать.

Потом уже идут главы про современность, которые объединяет посыл, что ИИ - не нейтральный объект, а культурно сконструированный инструмент, несущий в себе допущения, ценности, властные отношения и мифологии конкретных социальных групп. И тут встаёт вопрос, как со всем этим должны работать антропологи. И вот здесь позиции авторов сборника драматически расходятся.

Самую лихую главу в коллективной монографии написала Анжела ВанденБрук, которая обогатила мировую науку прекрасным новым термином "эпистемология хрени" ("bullshit epistemology"). О чем тут идёт речь? О той хрени, которую нередко выдают нейросети в диалоге с пользователем, когда не могут найти правильный ответ, поэтому начинают "галлюцинировать". Принято считать, что это просто ошибки в работе системы, которые можно "исправить", доработав модели ИИ так, чтобы они перестали "нести хрень", а отвечали только правильно. Однако ВанденБрук настаивает на том, что в работе искусственного интеллекта "хрень" - это, как говорится, не баг, а фича. А точнее - неотъемлемая часть самой системы.

Проблема в том, что для ИИ характерен такой способ производства знания, который скрывает своё происхождение, свою логику и свои обязательства. Иными словами, искусственный интеллект не просто иногда ошибается, а систематически конструирует знание таким образом, что невозможно понять, откуда оно взялось, каков его контекст, чьи интересы оно обслуживает и кто несёт за него ответственность.

Что в такой ситуации делать? ВанденБрук считает, что надо признать, что тут все ошибки исправить невозможно, поэтому лучше сосредоточиться на изменении собственных эпистемологических установок: более рефлексивно и критически работать с ИИ, осознавая, что он неизбежно будет производить непрозрачное знание.

Остальные составители книги с ВанденБрук скорее спорят. Там даже в конце монографии есть их общая дискуссия с открытым финалом. Мэтт Арц и Лора Койчева, а также прикладной антрополог нейросетей Кейт Сик настаивают на том, что улучшать и дорабатывать модели ИИ не только можно, но и нужно. Причем антропологи должны в том активно участвовать в этой разработке. Именно использование при проектировании базовой архитектуры нейросетей ключевых принципов антропологического мышления позволит создавать системы, чуткие к культурному контексту и социальной сложности.

Книга сознательно не даёт итогового ответа, кто же прав, оставляя полемику открытой. Определиться, чья позиция вам ближе, можно самостоятельно, прочитав книгу. Ее полный текст уже утек на пиратские сайты, ну а мы рекомендуем официальный сайт и первую главу в открытом доступе на Google Books.

КЭНДИМЭН (1992). В этой сцене авторы будущей ВКР объясняют научному руководителю, как обстоят дела. Несмотря на всю ходульность сюжета, режиссеру удивительно точно удается передать некоторые детали:)