Продолжим наш марафон по Ларсу фон Триеру разговором про «Европу» – первую по-настоящему этапную работу маститого датчанина
Забавно, что несмотря на благожелательный приём в Каннах, среди критиков этот фильм тогда считался помпезной и выхолощенной пустышкой – и даже сам автор как-то назвал «Европу» «странным поверхностным фильмом, на котором лежит печать технической виртуозности».
И это действительно едва ли не самое стилизованное, академически выверенное его кино – кафкианская абсурдистская трагедия уэллсовских пропорций, перемежающая моральный релятивизм наполнения с обжигающе ледяным совершенством формы.
Однако уже здесь из притчи про красоту упадка и банальность зла произрастает коллективный портрет человечества, где неучастие превращается в наиболее деструктивную форму интеллектуального протеста, а выбор между добром и злом так или иначе производится богом-демиургом в обход всех наших нравственных догм и рациональных установок.
Таким образом фон Триер выталкивает свой поезд с традиционных повествовательных рельс в путешествие по столь богатому перекрестию социокультурных и эстетических контекстов, что из него легко можно проследить маршрут ко всем его ключевым шедеврам, включая «Догвилль» – не говоря о том, что уже и в «Европе» хватает немало эпизодов, отделяющих чистый гений от талантливого формализма.
Виртуозная сцена секса, синтезирующая антропологию с мудрёной семиотикой образного ряда (когда нацистка соблазняет розовощёкого идеалиста прямо на игрушечном железнодорожном макете); анекдотически обставленная аттестация, срифмованная с не менее мучительным экзаменом на человечность; первое убийство и суицид, превращающие приём с использованием рирпроекции в отдельное произведение провокационного визуального искусства.
Этот же фильм стал ключевым для всей европейкой трилогии, наиболее радикально выразив циничный фон триеровский протест, продолжающего считать, что если и возможно обезвредить те бомбы, из которых потом распускаются полномасштабные гуманистические катастрофы, то лишь на время.