Телеграм канал «Открытое пространство»

Русская традиция: не «или–или», а «и то, и другое» Святки — странное время. Днём люди идут в храм, вечером поют колядки, а ночью… ночью гадают. Церковь это запрещает — строго и однозначно. Но гадали, гадают и, судя по всему, будут гадать ещё долго. Не из упрямства и не из вредности. Просто так устроена русская традиция. Её вообще невозможно уложить в чёткую схему «до» и «после», «правильно» и «неправильно». Русская культура — это не прямая линия, а сложный узор, где христианство наложилось на гораздо более древний слой представлений о мире — и не стерло его. Дохристианская Русь жила в ощущении живого мира. Земля — не просто почва, а кормилица. Время — не стрела, а круг, коло. Судьба — не абстракция, а что-то, с чем можно вступить в диалог, особенно в такие пограничные ночи, как святочные. Это было не «язычество» в смысле учебника, а способ чувствовать жизнь. Крещение принесло другое измерение. Личную ответственность. Линейное время. Вертикаль — от человека к богу. И это не отменило прежний мир, а наложилось на него. Русская культура не выбрала одно против другого — она каким-то образом удержала оба. Святки как раз об этом. Днём — радость Рождества, свет, церковная служба. Ночью — тишина, страх, надежда и попытка заглянуть вперёд. Гадания здесь не как вызов богу, а как очень древний человеческий жест: а что со мной будет? а любовь? а жизнь? Церковь, конечно, против. С точки зрения догмата — абсолютно логично. Но традиция живёт не по инструкциям. Она живёт потому, что люди из года в год делают одно и то же — иногда даже не задумываясь, откуда это пришло. И вот здесь становится особенно странным отсчитывать историю России с 988 года, будто до этого момента была пустота. К крещению уже существовал народ — с языком, обычаями, мифами, представлениями о чести, семье, власти и смерти. Христианство вошло в этот мир, а не создало его с нуля. Если вычеркнуть всё, что было «до», Россия превращается в культурного переселенца без памяти и прошлого. Но она такой никогда не была. Именно глубина — языческая, родовая, земная — сделала русское православие особенным: не отвлечённым, а живым, телесным, народным. Поэтому гадания не исчезают. Не потому, что люди «плохо верят», а потому что русская традиция — это не стерильность, а слоистость. Она умеет держать вместе церковь и ночь, молитву и вопрос, веру и тревогу о будущем. И, возможно, в этом и есть её подлинная сила: не в чистоте формы, а в умении не рвать связь — ни с прошлым, ни с землёй, ни с человеком. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

Иранские протесты: вопрос не в улице, а во времени Иранские протесты по-прежнему выглядят разрозненными и неорганизованными. У них нет явных лидеров, нет программы, нет «центра принятия решений». Но именно здесь и кроется опасность: власть не может их локализовать, как это удавалось раньше. Масштаб растёт, а вместе с ним — риск перехода ситуации в иное, качественно новое состояние. До критической точки ещё есть дистанция, но привычная стратегия ожидания, что всё «само выгорит», в этот раз может не сработать. Всё дело в контексте. А контекст для Ирана сейчас крайне неблагоприятный. За последний год страна пережила цепочку серьёзных ударов. В конце 2024 — начале 2025 годов Иран фактически утратил позиции в Сирии. Затем последовала короткая и откровенно неудачная конфронтация с Израилем, точку в которой поставили американские противобункерные бомбы — предельно недвусмысленный сигнал о границах допустимого. И, наконец, экономический удар: риал обвалился примерно на 60 процентов, резко обрушив покупательскую способность населения. Протесты в этой логике — не случайность и не вспышка эмоций, а закономерное продолжение каскада поражений. Перед иранской правящей элитой встаёт простой по формулировке, но мучительный по сути вопрос: что делать дальше. Инерционное продолжение прежнего курса ведёт страну строго вниз. Любой альтернативный путь требует не косметических, а системных изменений — а значит, затрагивает судьбу самой элиты. Переформатирование политики почти неизбежно означает переформатирование правящего слоя: кто-то потеряет влияние, кто-то — позиции, а кто-то и место в системе. Страх личных потерь здесь вступает в прямое противоречие с пониманием того, что без изменений может рухнуть вся конструкция. Пока этот выбор не сделан, протесты остаются неорганизованными. Это не признак их слабости, а симптом паралича наверху. Но у такой ситуации есть и обратная сторона: если управляемость вдруг даст сбой, протесты могут получить новый импульс — уже неуправляемый, сметающий всё на своём пути. Пока это сценарий достаточно гипотетический, но его вероятность нельзя сбрасывать со счетов. Варианты развития событий, по сути, стандартны. Либо протесты действительно выгорят. Либо система управления перестанет справляться с ситуацией. Либо одна из элитных групп рискнёт возглавить протест, используя его как инструмент переформатирования всей правящей страты под новый проект. Самый опасный момент — второй сценарий: невозможно заранее сказать, когда именно исчерпается ресурс контроля. Если элита опоздает и не успеет отреагировать до этого момента, она рискует потерять всё. Но и попытка оседлать протест — шаг крайне рискованный: проигрыш в этом случае означает политическую утилизацию. Именно этим и объясняются нынешние колебания — в таких условиях риски почти невозможно просчитать. История показывает, что элиты почти всегда опаздывают. Случаи, когда они хладнокровно используют кризис для управляемого обновления системы, редки. Из относительно недавних примеров можно вспомнить Египет: в 2011 году местная элита использовала протесты для устранения клана Мубарака, временно уступила власть «братьям-мусульманам», а затем смогла вернуть контроль. Насколько это было заранее спланировано — вопрос открытый, но в целом египетский сюжет показывает: даже в хаотических условиях элита иногда способна действовать рационально. Способна ли на подобные рокировки иранская элита — неизвестно. Но ясно одно: необходимость таких действий становится не просто желательной, а жизненно важной. Вопрос лишь в том, успеют ли это понять до того, как время окончательно выйдет. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

РФ не принимает ценности Запада, направленные на разрушение нравственности человека, заявил патриарх Кирилл в рождественском интервью гендиректору ТАСС Андрею Кондрашову в эфире "России-1". Когда звучит фраза «разрушение нравственности», она всегда требует уточнения. Потому что в таком виде это не описание проблемы, а тревожный колокол без указания пожара. Звон громкий, но где дым — неясно. Нравственность — не набор инструкций и не папка с утверждёнными ценностями. Это внутренняя система координат человека, то, как он различает допустимое и недопустимое, справедливое и подлое, своё и чужое. Она формируется не указами и не проповедями, а жизнью: опытом, ошибками, чтением, страхами, потерями, взрослением. Именно поэтому нравственность у живого человека не может быть раз и навсегда застывшей — иначе это уже не нравственность, а догма. Мораль — другое дело. Это внешний контур: нормы, традиции, запреты, общественные ожидания. Мораль всегда жёстче, потому что опирается на санкции — закон, осуждение, исключение. Она нужна, чтобы общество не рассыпалось. Но проблема начинается тогда, когда мораль пытаются выдать за нравственность и навязать её как единственно возможную «внутреннюю правду». Когда говорят, что «Запад разрушает нравственность», чаще всего имеют в виду не хаос и вседозволенность, а вещи куда более конкретные: размывание привычных ролей, пересмотр семейных моделей, расширение индивидуальных прав, отказ от сакральных табу. Для консервативного взгляда это выглядит как атака на фундамент. Но здесь есть важный нюанс: прочный фундамент не боится сквозняков. Если система ценностей устойчива, она не рушится от контакта с иным. Она спорит, отбирает, адаптирует, отбрасывает лишнее. Разрушительной внешняя среда становится лишь тогда, когда внутренняя система уже ослаблена — застоем, страхом перемен, запретом на обсуждение. В таком случае любой внешний импульс воспринимается как угроза, даже если это всего лишь вопрос. Россия — не архаическое сообщество, живущее по доиндустриальным лекалам. Это сложное городское общество с высоким уровнем образования, мобильности и культурного разнообразия. Попытка удержать его в рамках «короткого списка правильных ценностей» — это не защита нравственности, а риск её подмены. Потому что навязанная извне «правильность» редко превращается во внутреннее убеждение. Чаще — в лицемерие или цинизм. Настоящая угроза нравственности возникает не там, где есть спор, а там, где спор запрещён. Не там, где ценности меняются, а там, где их объявляют неизменными по указу. Не там, где человек сомневается, а там, где ему запрещают сомневаться. Парадокс, но библейская история, когда сомневающемуся Фоме явился Иисус, после чего Фома поверил - она как раз про право человека на сомнение. Он сомневался - и получил ответ на сомнения. Иисусу по этой притче не нужны фанатики, он нуждается в тех, кто приходит к верному выводу через сомнения. Именно поэтому система тотальных запретов сама по себе противоречит тем самым «традиционным ценностям», которые она якобы защищает. Баланс — слово скучное, но другого ответа здесь нет. Замыкание в себе ведёт к ригидности и изоляции, безусловное копирование чужого — к потере ориентиров. Между ними лежит куда более трудный путь: общество, которое само формирует свои ценности — через дискуссию, культуру, образование и право на ошибку. Нравственность нельзя «защитить» запретами. Её можно либо выращивать — либо имитировать. |Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot | Канал «Книги» @no_openspace_books

(3) Если смотреть на Гренландию глазами России, всё выглядит не как громкая риторика, а как тихая игра. Кремль наблюдает: каждый шаг США фиксируется спутниками, патрулями, разведкой. Всё, что делается для шоу — переброска войск, заявления о стратегическом партнёрстве, расширение баз — мгновенно отражается на карте российской стратегии. Параллельно идут демонстрации возможностей: учения, ледоколы, авиация, инфраструктура — не обязательно масштабно, но достаточно, чтобы мир видел: Россия здесь и готова. Союзники, третьи страны, арктические проекты — всё это создаёт мягкие, но заметные барьеры для односторонних шагов США. Но на фоне четырёх лет СВО эти действия воспринимаются иначе. Внутри страны ледоколы и учения важны, но не создают впечатления силы, если новости о боях и потерях продолжают доминировать. Для США, НАТО и Китая демонстрации России в Арктике выглядят как точечные шоу, а не реальные рычаги давления. Медийно эффект ограничен: Россия фиксирует, зеркалит, структурно сдерживает, но воспринимается скорее как «фоновая угроза», чем как угроза реальная. Здесь и появляется потенциал пропагандистского поворота. Арктика — безопасная, технологичная и визуально эффектная сцена, на которой можно создать ощущение победы и контроля, отвлекая внутреннюю аудиторию от затяжного и непонятного конфликта в Украине. Репортажи с учений, ледоколов, аэродромов, карты с отметками «Россия контролирует северные рубежи» и комментарии экспертов могут дать населению ощущение силы, которой на поле боя не видно. В этой медийной игре главное - не количество солдат или вооружений, а впечатление контроля, порядка и стратегического мастерства. В итоге Россия в телевизоре ведёт игру аккуратно, но уверенно: наблюдает, зеркалит, демонстрирует возможности, создаёт барьеры и держит медийный контроль. На фоне СВО этот эффект ограничен — реальная сила выглядит не так впечатляюще, — но при правильной подаче Арктика может стать новой «площадкой победы», где аудитория видит Россию сильной, даже если на других фронтах остаются сложности. |Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot | Канал «Книги» @no_openspace_books

(2) Гренландия остаётся автономной частью Дании — и, скорее всего, останется ею ещё долго. Всё остальное — шум вокруг большого геополитического торга, который идёт не за лёд, а за будущее Арктики. Но. Мы имеем дело с Трампом. А это значит - требуется активное изучение журнала «Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик», который рекомендовали для тщательного просмотра еще Фоме Фомичу Берлаге. Если представить, что Трампу в какой-то момент понадобится не стратегический результат, а быстрая и однозначная медийная победа, логика вокруг Гренландии меняется радикально. В этот момент она перестаёт быть вопросом международного права, баланса в НАТО и долгосрочной арктической стратегии — и превращается в сцену. В такой логике важен не итог, а жест. Не то, что будет через год, а то, что можно показать сегодня вечером в новостях. И тогда вполне возможен шаг, который с рациональной точки зрения выглядит странным или даже вредным, но с точки зрения медиа — безупречным. Скорее всего, это был бы явочный ход. Например, одностороннее объявление о расширении американского военного присутствия в Гренландии или о «взятии на себя особой ответственности за её безопасность». Формально — в рамках старых соглашений, по сути — с резким расширением их трактовки. Сам факт появления войск, техники, флагов и пресс-камер создаёт новую реальность, которую уже сложно отменить. Сначала действие, потом обсуждение. Другой вариант — показательная сделка, больше похожая на декорацию, чем на юридически выверенное соглашение. Громкое заявление о «новом стратегическом партнёрстве» с Гренландией, подписанный меморандум, красивые формулировки про будущее Арктики. Для внутренней аудитории это легко подаётся как прорыв: Гренландия «сделала выбор». То, что Дания формально остаётся ключевым субъектом, в кадр не попадает. Нельзя исключать и чисто символический шаг — визит, речь, жест, который не меняет ничего на бумаге, но фиксирует образ. Трамп на фоне льдов, разговоры о силе Америки, намёки на исторический момент. Такие действия трудно опровергать, потому что они уже произошли. Они не требуют одобрения Конгресса и почти не имеют юридических последствий — зато отлично работают в медиа. Объединяет эти сценарии одно: они ломают привычную рамку. Союзники вынуждены реагировать на уже свершившийся факт, дипломаты — догонять картинку, а рациональные аргументы звучат как оправдания. Возникает шум, раздражение, кризис коммуникаций — но именно это и создаёт ощущение силы и инициативы. В итоге Гренландия в таком сценарии становится не целью, а инструментом. Не объектом захвата, а площадкой для демонстрации воли. И главный риск здесь не в том, что кто-то завтра сменит флаг, а в том, что медийная реальность начнёт диктовать политическую, вынуждая всех остальных подстраиваться под жест, сделанный ради момента, а не ради результата. Если учесть, что Гренландия - это в первую очередь Китай (Россия здесь явно стоит сзади), то стоит учесть следующее: Для Китая медийная часть этой истории — почти важнее реальных баз и войск. Всё, что громко заявлено, — это сигнал о приоритетах и намерениях США, без прямого конфликта и без риска для союзников. Китай внимательно смотрит, как союзники реагируют: кто возмущается, кто молчит, где есть пространство для манёвра. Громкие шаги и заявления Трампа показывают, где Америка готова действовать и какие линии считает «своими». Для Китая это словно тест на границы: можно увидеть, что США воспринимают как критично, а где можно «двигать фигуры» спокойно. Медийная часть — это своего рода карта намерений, которая позволяет Пекину прогнозировать стратегические шаги, выстраивать баланс, планировать собственные действия. Фактическое число солдат или техника базы — вторично. Главное — что показывает Америка миру и союзникам, а это, по сути, почти всегда говорит больше, чем сухие цифры.

Гренландия: громкие слова, холодная логика История с заявлениями Дональда Трампа о Гренландии — это не про внезапное безумие и не про подготовку к захвату льдов. Это про стиль, рычаги давления и реальную борьбу за Арктику, в которой слова часто звучат громче действий. Если отбросить эмоции и посмотреть на ситуацию трезво, возможные сценарии выглядят довольно приземлённо — и именно поэтому пугают меньше, чем кажется на первый взгляд. 1. Громкая риторика и дипломатическое давление Самый реалистичный сценарий Наиболее вероятно, что всё останется в плоскости заявлений, намёков и переговоров. Трамп уже делал подобные ходы в 2019–2020 годах: резкие формулировки, демонстративное давление, а затем — торг. Фактически США уже имеют в Гренландии всё, что им нужно для обороны: соглашение с Данией 1951 года и доступ к базе Pituffik дают Вашингтону ключевое военное присутствие в Арктике. Поэтому разговоры о «покупке» — это скорее переговорная тактика, чем реальный план. Гренландия готова обсуждать сотрудничество, инвестиции, инфраструктуру. Но аннексия для неё — красная линия. И пока давление не выходит за рамки слов и дипломатии, эскалации ждать не приходится. 2. Экономика вместо флага Высокая реалистичность Куда более практичный путь — усиление экономического влияния. Гренландия богата редкоземельными элементами, стратегически важными для технологий и обороны. Инвестиции в добычу, дороги, порты, энергетику и военные объекты — вот реальный интерес США. Это может выглядеть как выгодная сделка: деньги и рабочие места в обмен на долгосрочные аренды, расширение баз или особые условия для американских компаний. Такой формат позволяет США усиливать контроль, не меняя формального статуса территории. Для самой Гренландии, стремящейся к большей автономии и в перспективе независимости от Дании, это искушающий путь. Но суверенитет при этом остаётся формально нетронутым — и это ключевой момент. 3. Разговоры о покупке Возможно, но крайне маловероятно Формально сценарий покупки никто не отменял. США уже пытались приобрести Гренландию — в 1946 году и в 2019-м. Оба раза безуспешно. Сегодня и Дания, и власти Гренландии ясно говорят: территория не продаётся. Поддержка присоединения к США среди населения — минимальная. Даже если Гренландия когда-нибудь станет независимой, любое решение потребует референдума, а значит — широкой общественной поддержки, которой сейчас просто нет. Проще говоря, США могут предлагать деньги, гарантии и партнёрство, но купить целую страну в XXI веке — это политически токсичный и юридически сложный сценарий. 4. Давление на автономию и «игры в тени» Низкая реалистичность Иногда звучат предположения о скрытом влиянии: поддержке проамериканских сил, экономическом давлении на Данию, попытках обойти Копенгаген. Теоретически это возможно, но практически — слишком рискованно. Гренландия обладает широкой автономией, но оборона и внешняя политика остаются за Данией, членом НАТО и партнёром ЕС. Любые «гибридные» методы быстро превратятся в конфликт внутри альянса, а это не в интересах США. Гораздо эффективнее действовать открыто — через инвестиции и договорённости, а не через подковёрные игры. 5. Военная аннексия Практически исключено Сценарий силового захвата — это уже область фантастики. Военное вмешательство против территории государства-члена НАТО означало бы разрушение самого альянса, международную изоляцию США и юридический хаос. Даже если кто-то говорит, что «никто не будет воевать за Гренландию», на практике сопротивление было бы не танковым, а дипломатическим, правовым и институциональным — и этого было бы достаточно, чтобы сделать такой шаг катастрофическим. Вместо вывода В сухом остатке всё выглядит довольно просто. США не стремятся владеть Гренландией как колонией. Им важно другое: чтобы контроль над Арктикой и её ресурсами не оказался в чужих руках. Поэтому самый вероятный сценарий — это больше американских денег, больше присутствия и больше влияния, но без смены флага. Громкие заявления повышают градус обсуждения, но реальные действия упираются в союзнические обязательства, право и холодный расчёт.

Ну, как бы это не совсем так. В свое время член НАТО Греция практически воевала с членом НАТО Турцией (во всяком случае на Кипре), само НАТО понятия не имело, как на это реагировать, но тем не менее, никакого краха альянса не произошло. Внутри любого самого дружного коллектива всегда могут возникнуть разногласия, конфликты и даже небольшой мордобой. Но если нет критических проблем в самом коллективе, эти истории никак не подрывают его существование. И наоборот - если есть проблемы неразрешимого свойства, то любой мало-мальский повод может стать триггером, который запускает коллапс. Реальность такова, что между Европейским союзом и США Трампа действительно есть неразрешимое противоречие. Оно носит экзистенциальный характер и не может прийти к компромиссу. В данном случае слоган «Горца» абсолютно применим - «Должен остаться один». Идеологическая основа трампизма (или если угодно, его концепции MAGA) концентрировано выражается в том, что суверенитет превыше всего, границы — жёсткие, договоры — двусторонние, интересы — только свои. Мир не как система правил, а как поле торга между сильными игроками. И это не маргинальная идея, она разделяется в той или иной мере уже достаточно большим числом субъектов. Противоположный лагерь — условно «глобалисты» — мыслит иначе. Для них мир — это не набор суверенных островов, а сложная сеть взаимозависимостей. Климат, пандемии, торговля, технологии, миграция — всё это нельзя разрезать по национальным границам. Именно поэтому здесь так важны институты: ЕС, ООН, ВТО, международные суды, климатические соглашения. Их логика не идеалистическая, а прагматичная: если каждый тянет одеяло на себя, система разваливается. Совместить эти позиции нельзя. Глобалисты видят в MAGA угрозу стабильности. Сторонники MAGA видят в глобализме утрату суверенитета. Логично, что пребывание в одной общей структуре - в данном случае НАТО - у этих двух диаметрально противоположных концепций невозможно. А значит, в случае, если Трамп и его идеология не закончатся после 2028 года, и ему на смену придет лидер, разделяющий эти идеи, крах НАТО в его нынешнем виде просто неизбежен. Будет ли Гренландия американской или нет - уже неважно, важно, что причин для совместного пребывания США и стран ЕС в НАТО не останется. Альтернативой может стать трансформация НАТО. Но для этого ЕС придется закрыться как проекту и ему на смену должна будет прийти иная модель, близкая по смыслу трамповской MAGA. Как будет звучать ее лозунг - вопрос непростой, но это вообще отдельная тема. Важно лишь то, что в одной структуре могут находиться близкие по видению образа будущего субъекты. Собственно, поэтому Трамп готов закрыть проект ЕС. Желательно, конечно, чужими руками, так как не станет же он воевать с Европой. Да и зачем, если найдутся другие желающие? В любом случае пока угрозой существованию НАТО является не сам по себе Трамп, а наличие несовпадающих базовых принципов, которые лежат в основе двух прямо противоположных идеологий. С Китаем, кстати, у Трампа нет таких противоречий. США и Китай - конкуренты, но не экзистенциальные противники. Поэтому любые разговоры о войне между ними (что бы под этим ни понималось) - это очень спекулятивная вещь. Впрочем, локальные стычки - почему бы и нет? Конкуренция их не отменяет. Но война на разрушение друг друга - абсолютно точно нет. А вот с Европой (точнее, Европейским союзом) противоречия у Трампа имеются. И куда как более серьезные. И неразрешимые. И именно из этого стоит исходить, рассматривая любые взаимоотношения нынешних США и нынешнего Европейского союза. |Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot | Канал «Книги» @no_openspace_books