Телеграм канал «Открытые пространства»

Российская власть в последние четверть века привела всю политику в режим закрытых спецопераций и пацанских тёрок. Поэтому формат любой открытой политики для нее не только неприемлем, но и психологически крайне некомфортен.

При этом открытая публичная политика - это целое искусство, где есть и серьезный разговор, и эпатирующее политиканство, откровенный популизм. Но это специфика жанра, ее нужно хотя бы понимать.

Сегодня же в России бал правит не диалог и тем более не многоголосье, а монолог единственного исполнителя. Сформировался целый понятийный слой, в котором разнообразные политологи разыскивают в сказанном двойной, тройной и еще более глубокий смысл. Это единственная работа, которая для них осталась.

В таком случае нежелание менять стиль разговора выглядит иначе: российское руководство попросту деквалифицировалось в этом пространстве. Внутри страны поле полностью выжжено, обратная связь отсутствует, информационный вакуум прикрывается таблицами перевыполнения показателей KPI. Креативность нулевая, политика всё сильнее провинциализируется.

Поэтому ответ на подобные «открытые письма» (даже если они заведомо эпатажные и вообще не имеют под собой цель разрешить противоречие) - он всегда предсказуем, а политик, который просчитывается насквозь, уже не способен удивить. Напротив - прекрасно понимая любую его реакцию, можно играть на ней в самые разные игры.

Сам Зеленский представляет прямо противоположный тип. Он тоже переигрывает, но уже в сторону тотальной публичности, превращая политику в сплошные клоунады и шоу. Это делает его во многом столь же предсказуемым. Как и любой актёр, он стал заложником собственного амплуа. Будь российская власть креативной, она могла бы регулярно ловить Зеленского на этой предсказуемости и выставлять его в невыгодном свете. Но в том и цимес, что её кондовость делает такой сюжет практически невозможным.

Кстати, очень логичный вопрос: а насколько вписываются в резко деградировавшую безопасность в Петербурге «Алые паруса»?

Или будет принято волевое решение: «любой ценой»?

Вчерашнее открытое письмо Зеленского - это не письмо президента, а письмо капитана команды КВН. Чисто медийный продукт. Практическая ценность этого обращения равна примерно нулю.

Любой конфликт исчерпывается тогда, когда цена его удержания становится выше цены завершения. Конфликт, в котором не может быть победы, должен исчерпать себя для обеих сторон.

Пока ни одно из этих условий не выполнено. Обе стороны вполне комфортно чувствуют себя именно в состоянии конфликта, он приобрел самодостаточность и внутреннюю смысловую ценность для обоих его участников. Он позволяет решать текущие задачи в условиях, когда горизонт планирования сокращен до предела.

Ни у одной из сторон нет ни малейшего понимания, что будет после конфликта, а раз так - то неизвестность пугает гораздо сильнее, чем сегодняшнее привычное и понятное положение вещей.

Конфликт, как система, приобрел настолько высокую устойчивость, что для ее разрушения и перевод системы в неопределенное положение, из которого и можно делать шаг к перемирию, требует колоссального ресурса. И даже не материального, а ресурса воли - желания выйти из патовой, но очень комфортной, ситуации. И пока этот ресурс не виден ни у одной из сторон.

Поэтому с крайне высокой вероятностью не изменится ничего. Имитация движения к миру входит в общий рисунок этого конфликта, поэтому «открытое письмо» Зеленского вписывается именно в имитацию, а не является реальной попыткой изменить происходящее.

✅|Закрытый канал

У этой информации есть неизбежное следствие. Существует ряд сельскохозяйственных культур, критически зависимых от наличия в почве азотных удобрений.

Можно выделить их: это кукуруза (очень высокий вынос азота из почвы) - основные регионы риска: США, Китай, Бразилия, ЕС, Украина. Это рис, потребляющий во время роста огромные объемы азота (Китай, Индия, ЮВА, Бангладеш, основа рациона питания этого макрорегиона). Это озимая пшеница (Индия, Китай, ЕС, Россия, США). Это хлопчатник с его крайне высокими требованиями к азоту (Индия, Китай, США, Пакистан). Это рапс/канола (крайне высокий вынос азота из почвы - ЕС, Канада, Австралия). Это сахарный тростник (Бразилия, Индия, Таиланд). Это картофель (потребляющий высокие дозы азотных удобрений - ЕС, Китай, Индия)

Менее чувствительные культуры, но тоже требующие значительного количества азотных удобрений в ходе своего производства: соя, фасоль, бобовые, ряд кормовых трав.

Развивающиеся страны (Индия, Пакистан, Бангладеш, Шри-Ланка, страны Африки южнее пояса Сахары) оказываются в самой тяжелой ситуации - у них существенно меньшие возможности купить удобрения по более высоким ценам. Чуть «лучше» будет ситуация в Бразилии и Аргентине, в Европе и США фермеры частично сумеют компенсировать потери за счет цены, но урожайность все равно упадет - особенно кукурузы и пшеницы.

Эффект падения будет особенно сильным в сезоне 2026-2027 годов, так как азотные удобрения вносятся в почву перед посевом или в начале вегетации.

Иначе говоря - возникает риск если не глобального голода (пока это слишком мрачный и апокалиптический прогноз), то существенного подъема мировых цен на целый ряд важнейших сельскохозяйственных культур.

Но и это еще не всё: ситуация может быть просто кризисной - если война в Заливе закончится относительно скоро, но если она продолжится еще длительное время, то восстановление поставок азотных удобрений займет не менее полугода после завершения острой фазы конфликта и открытия Ормузского пролива. Тогда под удар попадет сезон 2027-2028 года, и кризис может стать полноценной катастрофой для целого ряда макрорегионов планеты.

Можно предположить, что страны-производители в районе Персидского залива будут ускоренно решать проблему организации резервных и дублирующих логистических маршрутов в обход Ормузского пролива - но как и любой крупный инфраструктурный проект, это будет не быстро. И уж точно в указанный период решить проблему не удастся.

И тогда возникает классическая связка: война, за которой следует голод. А за голодом - масштабные социальные и политические потрясения. Стоит напомнить, что Арабская весна запустилась после трех лет жесточайшей засухи 2008-2010 годов в регионе Ближнего Востока, а триггером стало ограничение экспорта пшеницы из России на фоне этой же самой засухи, которая ударила по российским регионам летом 2010 года.

Свести все проблемы к «вранью» - это фактически тоже банально соврать и успокоиться. Проблема носит не субъективный характер, а структурный.

Россия даже после краха СССР осталась сверхсложной системой, а в тот короткий исторический период, когда в девяностые самозабвенно растаскивалась собственность, а в нулевые власть была занята «равноудалением», так получилось, что государство страной практически не занималось, и страна, оставленная без присмотра, в относительно стихийном порядке адаптировалась к новым условиям.

Это вообще «фича» русской цивилизации - способность к адаптации в любых самых жестких условиях. Но к любой «фиче» прилагается и соответствующий «баг». И он тоже хорошо известен.

Любая российская власть, сталкиваясь со стремительным усложнением управляемого ею объекта, во все исторические времена знала только один ответ - упрощение этого объекта до своего уровня. Как правило, крайне низкого в силу традиционной ригидности всей системы российского управления.

Как пример можно привести взрывное усложнение России во время освоения Сибири, Дальнего Востока и Америки при царском режиме. За Уралом в считанные десятилетия возник мощнейший фронтир, невероятно перспективный во всех отношениях. И царская власть увидела в этой стремительной сложности угрозу, с которой справилась традиционно: сбросила Русскую Америку и ускоренно «уединоначалила» Сибирь, приведя ее в плачевное состояние настолько, что даже сейчас вся территория за Уралом остается полуброшенной периферией. Зато управляемость была возвращена, пускай и ценой принудительной деградации огромных территорий и отказа от фантастических возможностей развития.

Сегодня не изменилось ничего. Брошенная властью на двадцать лет страна начала бурное развитие, которое вызвало у правящей элиты вполне резонные опасения за свою возможность управлять этим стремительно развивающимся пространством. И закончив разборки внутри себя, власть, начиная с десятых годов, принялась делать то, что умеет лучше всего - упрощать и деградировать страну.

Цель - вернуть управляемость страной к своему плачевно низкому уровню. Всё остальное стало лишь следствием. Идея усложнения самой системы управления и приведение ее в соответствие с управляемым объектом ни малейшего энтузиазма у власти не вызывает просто потому, что по мере роста сложности управления ей рано или поздно, но придется передать это управление совершенно другой элите, а самой исчезнуть в никуда. Что, собственно, и делает эту стратегию абсолютно для нее неприемлемой.

Задача была поставлена и решена через создание системы показателей - тех самых пресловутых KPI, которые спускаются сверху и жесточайшим образом контролируются. Страна должна соответствовать этим показателям любой ценой. Вот вам и основа для тотального «вранья», когда спущенные сверху показатели вообще никак не соответствуют реальной картине происходящего в стране. В реальности KPI - это искусственное создание ложной переводимости. Вместо реальных интерфейсов между центром и территориями/отраслями вводится примитивный протокол отчётности, который искажает картину реальности. Враньё становится системным, потому что оно — единственный способ сохранить видимость управляемости.

Нет никакого коварного замысла. Есть железная необходимость удержания власти любой ценой в условиях, когда власть иначе не в состоянии соответствовать сложной и уникальной во всех отношениях стране.

✅|Закрытый канал

(2)
Война как борьба пространств решений
Мы видим, как начинает меняться само определение стратегии. Индустриальная эпоха рассматривала войну как борьбу ресурсов, армий и территорий. Эпоха сложности превращает её в борьбу пространств решений.

Каждая сторона стремится сохранить собственную способность выбирать дальнейшие действия и одновременно ограничить способность противника делать то же самое.

Тогда стратегическое преимущество определяется уже не только числом дивизий, самолётов или кораблей. Оно определяется способностью сохранять собственное пространство решений и одновременно сокращать пространство решений противника.

В этом случае меняется и понятие победы. Победа больше не выглядит как окончательное уничтожение противника или навязывание ему своей воли. Победа начинает определяться динамикой возможностей.

Побеждает тот, кто сокращает пространство решений противника быстрее, чем сокращается его собственное пространство решений. Даже не достигая полного разгрома противника, система может добиваться стратегического результата, если её противник постепенно утрачивает способность реализовывать собственные цели.

Новая стратегия эпохи расхождения пространств решений
Если эта логика верна, то современные войны становятся первым проявлением более общего процесса. Рост сложности делает всё менее достижимыми окончательные решения. Системы всё реже способны поглощать друг друга. Вместо уничтожения начинается борьба за ограничение траекторий развития.

Тогда война превращается не столько в механизм навязывания воли, сколько в механизм изменения геометрии возможностей. Предметом конфликта становятся уже не территории и даже не ресурсы сами по себе. Предметом конфликта становится пространство будущих состояний системы.

Стратегия XXI века оказывается связана не с максимизацией собственной силы, а с управлением возможностями — своими и чужими.

И если это так, то возникает принципиально иное прочтение стратегии любого конфликта:
Стратегическое преимущество определяется способностью сохранять собственное пространство решений и одновременно сокращать пространство решений противника.

Тогда и понятие победы в таком случае определяется иначе:
Победа — это сокращение пространства решений противника быстрее, чем сокращается твоё собственное пространство решений.

(1)
Конец индустриальной победы
На протяжении последних двух столетий война рассматривалась как инструмент навязывания своей воли противнику. Более сильная сторона концентрировала ресурсы, создавала локальное превосходство, наносила поражение вооружённым силам противника и тем самым вынуждала его принять новые политические условия.

В основе этой модели лежало представление о возможности масштабирования успеха. Тактическая победа превращалась в оперативную. Оперативная — в стратегическую. Стратегическая — в политическую. Между уничтожением сил противника и достижением конечного результата существовала устойчивая связь.

Индустриальная эпоха породила блицкриг, глубокую операцию, массированное применение бронетехники, авиации и механизированных соединений. Все эти концепции исходили из одного и того же принципа: локальное превосходство можно превратить в системный результат. Но сегодня эта связь начинает разрушаться.

Развитие разведывательных комплексов, беспилотных систем, средств радиоэлектронной борьбы, распределённых сетей управления и высокоточного оружия создаёт новое пространство войны. В нём концентрация сил становится всё более заметной. Манёвр всё чаще обнаруживается раньше, чем достигает цели. Логистика превращается в непрерывно наблюдаемый объект воздействия. Даже глубокий тыл перестаёт быть безопасным пространством.

Возникает парадоксальная ситуация. Современные армии обладают большей огневой мощью, чем когда-либо ранее. Однако способность превращать эту мощь в быстрый стратегический результат начинает резко снижаться. В итоге технологическая модернизация неожиданно приводит не к росту свободы действий, а к её сокращению.

Тупик стратегии навязывания воли
Классическая стратегия предполагает существование решающего момента. Наступление должно привести к перелому. Прорыв — к окружению. Окружение — к коллапсу управления. Коллапс управления — к политическому решению.

Но современные конфликты всё чаще выглядят совершенно иначе. Даже значительные успехи не гарантируют достижения конечной цели. Продвижение на местности не обязательно приводит к стратегическому перелому. Уничтожение крупных объёмов техники не обязательно лишает противника способности продолжать сопротивление. Разрушение инфраструктуры не приводит к политической капитуляции.

Возникает разрыв между военным успехом и политическим результатом. Сильный игрок по-прежнему способен наносить больший ущерб. Однако этот ущерб всё труднее преобразовать в устойчивое изменение поведения противника. Два параллельно идущих крупных вооруженных конфликта иллюстрируют это весьма выпукло.

Фактически индустриальная формула войны начинает утрачивать универсальность. Сила остаётся необходимым условием стратегии. Но перестаёт быть достаточным.

Стратегия слабого
В этих условиях возникает новая возможность для более слабой стороны. Если раньше её главной задачей было предотвратить военное поражение, то теперь задача меняется. Слабый игрок начинает бороться не за победу в классическом смысле. Он начинает бороться за разрушение пространства решений более сильного противника.
Более слабая сторона не обязана уничтожать вооружённые силы противника. Не обязана превосходить его экономически. Не обязана добиваться оперативного доминирования.

Достаточно сделать достижение целей противника настолько дорогим, длительным и рискованным, чтобы продолжение стратегии начало угрожать устойчивости самого сильного игрока. Каждый новый шаг противника должен требовать больших ресурсов, больших политических затрат, больших организационных усилий и большей внутренней мобилизации.

При этом собственная задача заключается в сохранении способности продолжать борьбу. Центр тяжести переносится с уничтожения противника на управление его пространством возможностей. Цель состоит не в том, чтобы заставить его делать то, что нужно тебе. Цель состоит в том, чтобы лишить его возможности делать то, что нужно ему самому.