Телеграм канал «Открытые пространства»

Почему нынешнюю войну коалиции США/Израиль против Ирана нельзя назвать «классической ассиметричной войной»?

Классическая асимметрия — это преимущественно локальная, территориальная и истощающая война. Слабый прячется в горах/городах, бьёт по патрулям, подрывает дороги и пытается вымотать сильного до политического отступления.

Нынешняя война Ирана против США + Израиля (и коалиции) — это качественно иной тип асимметрии, который аналитики называют сетевой или войной против связности (network warfare against connectivity).

Самое важное отличие:
Иран не пытается «победить» или удержать территорию. Он играет в войну за стоимость. Один удар по крупнейшему в мире СПГ-комплексу Ras Laffan в Катаре (март 2026) уже вызвал глобальный скачок цен на газ, хотя Катар формально не воюет. Удары по инфраструктуре соседних стран (Кувейт, Саудовская Аравия, ОАЭ) имеют ту же цель.

Это не классический «партизан в горах», а государственный игрок, который использует асимметрию на глобальном уровне, превращая слабость в оружие против всей системы связности сильного противника.

По сути, Иран перенёс асимметрию из плоскости «территория — потери» в плоскость «связность — цена». Это уже следующий уровень после классической асимметрии 20-го века. Ранее подобный подход тоже присутствовал, однако сейчас изменилось главное - масштаб и системность.

Можно предположить, что коалиция оказалась не готовой в полной мере к такому типу войны и не имеет текущего действенного и эффективного ответа на него. Ряд действий коалиции (в частности, «обезглавливание» руководства Ирана) ведет к еще большему рассогласованию между «старой» асимметрией и той, которая возникает буквально в реальном времени.

Пока коалиция рассчитывает на подавляющее преимущество в военном ресурсе и ее действия развиваются в попытках чисто военного разгрома сопротивления Ирана. Трудно сказать, насколько такая стратегия сработает, так как она не решает ключевого противоречия - для ведения «правильной» войны требуется проведение полноценной наземной операции и захвата политического и военного центра сопротивления противника, для ведения «старой ассиметричной» войны коалиции нужно дееспособное руководство Ирана, которое (теоретически) может признать поражение и капитулировать.

Ни того, ни другого сейчас нет и даже неясно - появится ли в ближайшем будущем. Поэтому «новая асимметрия» продолжает очень быстро развиваться, а контроль над последствиями такой войны у коалиции с каждым днем падает всё быстрее.

Если ты не можешь победить противника, то хотя бы не отрезай для себя возможность, чтобы он признал себя побежденным.

Дональд Трамп, решив воевать с Ираном, явно не сумел просчитать последствий своей стратегии, и теперь пытается «на ходу» придумать что-то еще.

✅|Закрытый канал

✅| Канал «Книги»

Тегеран не был на грани получения ядерного оружия ни на момент начала военной операции США "Эпическая ярость", ни перед тем, как американские военные в июне 2025 года нанесли удары по ядерным объектам исламской республики.

Об этом заявил Джо Кент, ушедший в отставку с должности руководителя центра по борьбе с терроризмом в аппарате директора Национальной разведки США из-за несогласия с военной операцией против исламской республики.

Даже не обладая разведывательной информацией, с этим утверждением вполне можно согласиться. Хотя бы на примере похожих во многом ядерных военных программ Пакистана, Индии и Северной Кореи. Эти программы длились примерно 20-25 лет, пока не была достигнута их цель — постановка на боевое дежурство ракет с ядерными боевыми частями. Пакистан, к примеру, затратил порядка 15 лет на строительство инфраструктуры по добыче и обогащению, и примерно 10 лет у него ушло, чтобы из имеющихся боевых компонентов «собрать» полноценное ядерное оружие, готовое к применению. Сопоставимые сроки демонстрировали и Индия, и Северная Корея, так что для стран Третьего мира это, видимо, достаточно характерные сроки.

Да, технологии прошлых десятилетий были менее «технологичны», но ключевое отличие Ирана от указанных трех стран — его крайне стесненное положение в плане наложенных жестких санкций. Пакистан и Северная Корея получали очень серьезную помощь со стороны Китая, который поставлял им буквально полные комплекты тех или иных производств, а также полноразмерный демонстрационный макет боевого устройства, Индия во многом опиралась на советскую помощь. Активно работали и разведслужбы — скажем, пакистанская ISI буквально украла целый ряд технологий и особых компонентов (вроде прецизионных кольцевых магнитов для центрифуг) на Западе.

Так что скорее всего, более современные технологии сегодня, но при этом жесткий санкционный режим не позволили бы в совокупности пройти Ирану путь от обогащенного урана до полноценной ядерной бомбы за более короткий срок. 10 лет — тот характерный минимум, который потребовался бы ему на весь этот путь, если учесть, что строительство инфраструктуры добычи и обогащения было в целом завершено. Имеющихся 400 кг обогащенного до пред-оружейных концентраций урана — тоже недостаточно для сборки действующих ядерных боеголовок, так как Иран должен был пройти цикл испытаний, пробных подрывов — а для этого имеющихся количеств оружейного урана (скорее всего) вряд ли будет достаточно.

В общем, Иран был крайне далек от обладания полноценным ядерным оружием — тут руководитель американской разведки, скорее всего, близок к истине. Теоретически Иран мог собрать до 10 ядерных зарядов из имеющегося запаса урана — но без проведения испытаний вероятность срабатывания хотя бы одного из них была просто неизвестной.

Повторяется история с порошком в пробирке, которым тряс госсекретарь Пауэлл. Повод для агрессии явно не соответствовал реальным угрозам — хотя они, конечно, были не совсем виртуальными, но для оперативного реагирования было все-таки слишком далеко.

✅|Закрытый канал

✅| Канал «Книги»

(2) Российско-украинский конфликт: удары по глубине системы
Конфликт вокруг Украины стал одной из первых масштабных демонстраций того, как сетевая логика работает на практике.

Удары наносятся не только по военным объектам, но и по инфраструктуре, которая обеспечивает функционирование экономики и связности. Порты Одессы и Дуная, Новороссийска и Севастополя, энергетические системы обеих сторон, нефтеперерабатывающие мощности, логистические маршруты — всё это становится целями. Атаки беспилотников и ракет позволяют воздействовать на глубину территории, создавая постоянное давление.

Дополнительным измерением становятся риски для морской инфраструктуры. В международных водах Чёрного и Средиземного морей фиксируются атаки на танкеры, обсуждаются угрозы трубопроводам, включая такие проекты, как «Турецкий поток» и «Голубой поток». Даже попытки или угрозы подобных действий уже увеличивают стоимость перевозок и страхования.

В результате цена конфликта растёт не только для непосредственных участников, но и для внешних игроков, включая европейские рынки и глобальные цепочки поставок.

Почему сильные оказываются уязвимыми
Парадоксально, но именно сильные стороны оказываются наиболее чувствительными к такого рода стратегиям. Причина в том, что их сила основана на сложных и взаимосвязанных системах.

Любой сбой — даже локальный — быстро распространяется. Рост цен, перебои в поставках, нестабильность рынков создают внутреннее давление, которое ограничивает свободу действий. При этом защитить все элементы системы невозможно: слишком много узлов, слишком сложная структура.

Слабая сторона использует это против сильной, смещая конфликт в ту область, где преимущество в ресурсах и технологиях уже не даёт решающего эффекта.

Границы новой стратегии
При всей своей эффективности сетевая война имеет ограничения. Разрушая связность, атакующая сторона неизбежно наносит ущерб и себе, поскольку сама включена в глобальную систему. Кроме того, воздействие на инфраструктуру третьих стран повышает риск расширения конфликта.

Есть и временной фактор. Такая стратегия работает как изматывающая: она требует времени, чтобы накопить эффект. Если же сильная сторона сможет быстро подавить источники угрозы и восстановить контроль над ключевыми узлами, эффект может оказаться обратимым.

Иначе говоря, это не универсальное оружие, а окно возможностей, которое может закрыться.

Война за стоимость
Главное изменение, которое приносит сетевая логика, — это смена цели. Война всё меньше становится борьбой за победу в классическом смысле и всё больше — борьбой за цену.

Слабая сторона может не выиграть, но она способна сделать так, что победа сильного окажется чрезмерно дорогой. В такой ситуации даже успешная военная операция может обернуться стратегическим проигрышем.

Мир разорванных связей
Распространение этой модели несёт системный риск. Если всё больше акторов начнут использовать уязвимости глобальной инфраструктуры как инструмент давления, сама основа связанного мира окажется под угрозой.

Глобализация держится на доверии к стабильности маршрутов, поставок и коммуникаций. Когда это доверие разрушается, система начинает фрагментироваться. Возникает мир, в котором связи больше не являются надёжными, а значит — перестают быть основой развития.

Новая реальность
Сетевая война против связности — это не просто новая тактика, а отражение более глубокого перехода. Мир, построенный на сложных сетях, неизбежно порождает и новые формы конфликта, направленные против этих сетей.

Слабые акторы получили инструмент, который позволяет им менять правила игры. Они не обязательно побеждают, но они способны сделать саму игру значительно более рискованной и дорогой.

И главный вопрос ближайших лет заключается не в том, кто выиграет тот или иной конфликт, а в том, сможет ли глобальная система сохранить свою связность, когда её уязвимость становится главным оружием.

✅|Закрытый канал

✅| Канал «Книги»

Современные войны всё меньше похожи на классическое столкновение армий. На смену борьбе за территорию приходит борьба за связность — ту невидимую инфраструктуру, на которой держится глобальный мир. И именно в этой логике слабые всё чаще находят способ нейтрализовать преимущество сильных.

(1) Уход от классической войны
Долгое время даже асимметричные конфликты оставались в рамках привычной логики: одна сторона сильнее, другая слабее, но обе ведут борьбу за контроль над пространством, ресурсами и управлением. Слабый компенсирует нехватку силы гибкостью, но всё равно вынужден играть по тем же правилам.

Однако в последние годы происходит качественный сдвиг. Всё чаще слабая сторона вообще отказывается от «правильной» войны и переносит конфликт на другой уровень — уровень связности. Речь идёт не о том, чтобы разгромить противника, а о том, чтобы нарушить работу тех систем, через которые он существует и действует.

Глобальный мир — это не только государства и армии. Это сеть: морские маршруты, энергетика, логистика, кабели связи, финансовые потоки. Удар по этой сети часто оказывается эффективнее, чем удар по военной силе. В этой логике задача меняется: не победить, а сделать победу противника слишком дорогой.

Связность как новая уязвимость
Чем более связанным становится мир, тем более он эффективен — и тем более уязвим. Современная экономика и политика опираются на узлы, сбой в которых даёт эффект далеко за пределами конкретного региона.

Один из таких узлов — Ормузский пролив. Весной 2026 года он оказался в центре эскалации между Ираном и коалицией США и Израиля. Формально пролив не был полностью закрыт, но фактически превратился в зону предельного риска: часть судов остановилась, страховые ставки выросли кратно, рынок нефти отреагировал резкими скачками.

Это важный момент. Даже без полного перекрытия достаточно создать атмосферу неопределённости и угрозы, чтобы связность начала разрушаться сама. Глобальная система крайне чувствительна к рискам — и реагирует на них быстрее, чем на реальные физические разрушения.

Красное море: эффект цепной реакции
Ещё более наглядный пример — кризис в Красном море в 2025–2026 годах. Атаки на судоходство привели к тому, что страховые премии выросли до примерно 0,7–1% от стоимости судна, а в целом стоимость страхования увеличилась в два-три раза. Трафик через Суэцкий канал падал в отдельные периоды на 50–90%, а ставки фрахта на маршрутах Азия–Европа выросли на десятки, а иногда и сотни процентов.

Многие компании предпочли обойти опасный регион и направили суда вокруг Африки, через Мыс Доброй Надежды. Это удлинило маршруты, увеличило стоимость перевозок и создало дополнительное давление на глобальные цепочки поставок.

Здесь особенно важно то, что физические разрушения были относительно ограниченными.
Основной эффект возник не от уничтожения инфраструктуры, а от изменения восприятия риска. Система начала сама себя «разворачивать», теряя эффективность.

Инфраструктура как поле боя
Новая логика войны делает инфраструктуру одной из главных целей. Это касается не только морских маршрутов, но и энергетики.
Показательным событием стал подрыв Северных потоков. Независимо от того, кто стоял за атакой, сам факт показал: даже крупные и защищённые объекты могут быть выведены из строя, а последствия этого выходят далеко за рамки одной страны.

В последующие годы тема уязвимости только усилилась. Обсуждаются риски атак на подводные кабели связи, которые обеспечивают работу интернета и финансовых систем, а также на трубопроводы и терминалы в зонах конфликтов. Даже сама возможность таких атак уже влияет на поведение государств и компаний.

Это верно технически, но нужно понимать, что заявление Арагчи намеренно сделано довольно поверхностным с точки зрения реального положения дел в иранском истеблишменте.

В Иране власть строится на кланово-семейных сетях, а не на формальных институтах. Семья Лариджани входит в топ-3 по контролю над системообразующими государственными структурами (суд, безопасность, ядерная программа). После смерти Али Лариджани влияние клана ослабнет, но его братья (в первую очередь Садек) сохраняют часть позиций. Однако нужно понимать, что сам Али Лариджани в последнее время занял буквально ключевую позицию в системе власти Ирана, и не являлся технической фигурой, которую можно без проблем заменить (как об этом говорит Арагчи)

Помимо Лариджани можно выделить еще ряд топ кланово-семейных сетей: и первой, конечно, идет семья Хаменеи, сохраняющая контроль над офисом рахбара (аналог российской администрации президента), спецслужбами и значительной частью КСИР. Представители клана занимают ключевые позиции в разведке, экономике, пропаганде.

Далее по влиянию можно обозначить семью Хашими-Рафсанжани. После смерти бывшего президента Акбара Хашеми Рафсанжани ее влияние ослабло, но сохраняется через детей и зятьев, причем клан Рафсанжани - безоговорочный лидер системной оппозиции и реформаторских кругов.

Семейный клан Хатами - его влияние также ослабло, клан соперничал в семьей Рафсанжани за влияние в реформаторской части элиты и остается влиятельным игроком на этом фланге, обладает серьезной поддержкой городского среднего класса.

Клан Мотаххари - классическая «революционная аристократия», обладающая крепкими связями с кланом Лариджани и фактически совместно с ним влияет через духовенство, парламент и идеологию.

Семья Голпаегани обладает ключевым постом - руководством офиса рахбара вместе с семьей Хаменеи, контролирует огромные финансовые потоки, разведку, назначения кадров во все структуры. Это теневая элита, сопоставимая по влиянию с семьей Лариджани.

Можно упомянуть семьи Велаяти и Кадр/Арафи. Выбор временного рахбара Арафи был обусловлен сильным влиянием этих семей на Кум и их уникальным положением, связывающим духовенство, силовиков и секулярную власть.

Ценители сериала «Игра престолов» найдут много общего (хотя, конечно, прямые аналогии будут некорректными) в системе власти Вестероса и современного Ирана. Клан Лариджани занимает примерно позицию клана Ланистеров во вселенной Мартина.

Иначе говоря - смерть Лариджани, возможно, не принесет явных критических проблем для устойчивости власти в Иране, однако потеря выглядит почти невосполнимой - заменить прямо сейчас эту фигуру некем. Али Лариджани в 2025–2026 гг. был не просто «одним из влиятельных», а в ходе нынешней войны стал фактически центральной фигурой управления страной после смерти Хаменеи. Многие западные и иранские источники называли его «де-факто лидером», «тем, кто реально рулит», координатором войны, ядерной политики, репрессий и внешних связей. Его гибель — это не просто ослабление одного клана, а потеря самого сильного оставшегося централизованного игрока, который склеивал систему в условиях войны и вакуума рахбара. В том числе и сейчас, когда неизвестна судьба и состояние Моджтабы Хаменеи.

Со смертью Али Лариджани его клан теряет огромный функционал полномочий и влияния, что неизбежно даст преимущество более милитаристским группировкам в КСИР и нынешнему лидеру Моджтабе (если он все-таки выживет и сумеет взять под контроль силовое крыло).

Гибель ведущих лидеров кланов в условиях текущей войны в силу специфики организации власти в Иране с высокой вероятностью ведет к ее фрагментации и расколу. Система держится за счет инерции, но возникает гораздо более широкое окно для непредвиденных сдвигов, причем в любую сторону.

В России вся жизнь - игра «башен Кремля». Рассказываем все о «высшей лиге» российской политики и экономики.

📌Какую скрытую миссию выполняет Эльвира Нибиуллина во главе Центробанка

📌Отчего Патрушев и Чемезов не справляются с деградацией судо- и авиастроения

📌Кто является «серым кардиналом» Кремля и какую роль играет в этом госмессенджер МАХ

Хочешь быть в курсе - подпишись на канал Башни торчат

Терроризм — это, как известно, оружие слабых. Ассиметричный ответ в условиях невозможности прямого противостояния. Иран (если взглянуть на его действия в отношении фактической, хотя и прямо не объявленной, блокады Ормузского пролива) в столкновении с коалицией США/Израиль применил именно террористическую тактику нанесения неприемлемого ущерба странам и субъектам, прямо не вовлеченных в войну с ним.

Теоретически Иран использует предлог того, что с территории этих стран (либо через их воздушное пространство, либо через их морские границы) коалиция совершает удары по Ирану, однако это достаточно произвольное толкование, более похожее на поиск хоть какого-то видимого основания для ударов по соседним странам и тем более — перекрытия Ормузского пролива, что вообще прямо противоречит морскому праву: в военное время для международных проливов допускаются определенные действия в отношении судов третьих стран: досмотр, изменения маршрута и режима прохода через пролив, возможна даже временная блокада, но с целым рядом оговорок, в которые все равно не входит полный запрет на морское судоходство.

Иначе говоря — в ходе этой конкретной войны стратегия Ирана имеет характер, очень близкий к терроризму в его буквальном прочтении и определении. И здесь возникает откровенно нешуточная проблема: в случае, если эта стратегия увенчается успехом, любые следующие конфликты между системными противниками будут и далее сопровождаться ростом международного терроризма, но уже не со стороны иррегулярных субъектов, а вполне суверенных и системных. Выпустить джинна из бутылки несложно, сложнее его будет загнать потом обратно — здесь только начни.

Безусловно, войны, которые велись ранее и ведутся сейчас, тоже не слишком-то похожи на джентльменские. Скажем, подрыв Северных потоков (кто бы не совершил эту диверсию) — чистый акт международного терроризма, который, кстати, остался без ответа. Однако до нынешней войны с Ираном подобные действия носили все-таки точечный и несистемный характер, а ущерб третьим странам выглядел как неизбежный и побочный по отношению к идущим войнам. Иран создал прецедент системного терроризма, на который у коалиции ответа нет, и более того — она не очень понимает, что с этим делать. Обсуждаются некоторые меры - скажем, идет подготовка к захвату острова Харг (что создаст пространство для размена «Харг-Ормузский пролив»), но пока эффективность этих мер неизвестна.

Так что ситуация сегодня выглядит качественно иной, и если решения у этой проблемы не найдется — она возникнет снова, причем уже как новая норма.

✅|Закрытый канал

✅| Канал «Книги»