Телеграм канал «Открытое пространство»

(2) Третья фаза — перколяция, или лавинообразный рост. Кристаллы сцепляются, энергия высвобождается волнами, и весь объём системы охватывается цепной реакцией. В сказке это был бы момент, когда герой побеждает дракона, но в жизни — хаос: потеря дешёвого контроля, региональные разрывы, деградация управляемости. Для России это может выглядеть как стихийная разрядка — 1–5 лет беспорядков, где старые институты рушатся, а новые ещё не родились. Не революция в классическом смысле, с баррикадами и манифестами, а скорее распад: федерация трещит по швам, элиты дерутся за куски, общество атомизируется ещё сильнее. Это не «счастливый конец», а кульминация — интересная, но опасная, с риском, что энергия уйдёт не на созидание, а на разрушение. Наконец, четвёртая стадия — рекристаллизация, или поиск новой формы. После бури система не просто замерзает — она перестраивается: кристаллы укрупняются, дефекты вытесняются, и образуется более устойчивая структура. Но это медленный процесс, полный проб и ошибок. В России это могло бы занять 5–20 лет или больше: формирование новых институтов, борьба за власть, попытки построить «нормальную» страну. Здесь возможны рецидивы — частичные оттаивания, новые кризисы, — потому что система с такой инерцией не любит резких перемен. Вспомним распад СССР: перколяция в 1989–1991 годах, а рекристаллизация растянулась на 1990-е и нулевые, с дефолтами, олигархами и медленным выкарабкиванием. И тогда не всё срослось. А есть и пятый путь — не самый приятный, но возможный: стеклование. Если переохлаждение слишком глубокое, система не кристаллизуется, а просто застывает в аморфном состоянии — твёрдом, но без структуры. Для России это сценарий хронической стагнации: десятилетия «мёртвой стабильности», где нет ни взрыва, ни прогресса, только пустота и распад смыслов. Без проекта, без будущего — просто выживание. В итоге, трансформация России — это не один «большой бум», а марафон на поколения. Если нуклеация случится в ближайшие 5–10 лет (а признаки есть: СВО (и возможные будущие вооруженные конфликты) как катализатор, эмиграция как утечка энергии), то полная рекристаллизация может растянуться до середины века. Наши дети увидят перколяцию, внуки — возможно, новую форму. Но в этом и суть: жизнь после «свадьбы» из сказки — это не скука, а настоящая эпопея. Драматичная и непредсказуемая. И чтобы её пережить, нужно не ждать чуда, а понимать закономерности. Ведь переохлаждённая система учит одному: стабильность — иллюзия, а настоящая устойчивость рождается только через перемены, пускай и болезненные. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

(1) В русских сказках (а возможно, и не только в русских) долгий и сложный сюжет заканчивается каким-то событием — скажем, свадьбой, после чего рассказчик скороговоркой добавляет «...и жили они долго и счастливо...», не особенно вдаваясь в подробности этой долгой и счастливой жизни. И правда, что может быть интересного в таком скучном сюжете без драйва, путешествий и приключений? Жизнь, между тем — не сказка. Она продолжается после любого, даже очень счастливого события. И не очень счастливого — тоже. Когда мы констатируем, что Россия — это переохлажденная социальная система, мы вполне справедливо полагаем, что такое состояние неустойчиво, а значит — рано или поздно, но оно закончится, и мы снова станем нормальной (по возможности) страной. Где перестанут бросать в тюрьму за непочтение к начальству, где донос перестанет быть подвигом, в общем — скучная и нормальная жизнь. Однако сам факт того, что мы констатируем переохлажденное состояние России, означает лишь то, что выходить из этого состояния она будет не просто долго, а очень долго. В несколько стадий, причем каждая стадия будет носить катастрофический по отношению к предыдущей сюжет, и это означает: непростые и интересные времена с нами надолго. И не только с нами — если очень не повезет, то и с нашими детьми, а то и внуками. И дело здесь не в мрачности прогнозов, а в жесткой закономерности, с которой происходит трансформация переохлажденной системы. Вспомним, как это происходит в мире физики — там, где аналогия с переохлаждённой жидкостью становится не просто метафорой, а ключом к пониманию. Возьмём, к примеру, чистую воду, охлаждённую ниже нуля, но всё ещё текучую, как ни в чём не бывало. Она кажется стабильной, но внутри копится напряжение, энергия, готовая вырваться. И когда трансформация начинается, она не ограничивается одним хлопком — нет, это цепь событий, каждая из которых меняет ландшафт необратимо. Первая стадия — это метастабильность, или ложная стабильность. Система висит на волоске, но внешне всё спокойно: лёд не образуется, вода плещется в стакане, и можно подумать, что так будет вечно. В России это наше настоящее — годы, а то и десятилетия инерции. Деполитизация, как густой сироп, сковывает общество; ресурсы тратятся на поддержание фасада, а смыслы размываются в цинизме. Сколько это продлится? Если судить по текущим тенденциям — от 10 до 30 лет, а может, и дольше, если внешние факторы (как глобальные цены на нефть или международная изоляция) не подтолкнут раньше. Это время, когда «ничего не происходит», но на самом деле накапливается ΔG — та самая свободная энергия, которая потом взорвёт всё изнутри. Затем следует нуклеация — зарождение перемен. Здесь нужен катализатор: крошечный кристаллик льда, пылинка или просто встряска. В физике это может быть случайность, но в социальной системе — чаще всего шок: экономический крах, потеря ключевого лидера, региональный мятеж или внешний удар. Для России это могло бы быть, скажем, внезапный обвал рубля из-за санкций или массовый исход квалифицированных кадров, когда «утечка мозгов» превратится в потоп. Эта стадия короткая — месяцы или 2–3 года, — но она локальна и непредсказуема. Не весь стакан замерзает сразу: сначала появляются отдельные очаги, «зародыши» новой реальности. И вот здесь-то начинается настоящая драма — потому что эти очаги не просто существуют, они растут.

В США снова заговорили о «решительной борьбе» с латиноамериканскими картелями — теперь с обозначением их как террористических организаций и угрозами наземных операций. В логике Трампа всё просто: есть зло, есть сила — значит, нужно ударить. Быстро, громко и желательно за пределами своей территории. Проблема в том, что Латинская Америка — не полигон для шоу и уж точно не пространство, где сложные процессы поддаются простым решениям Регион Латинской Америки — это мозаика разных историй, травм, обид, компромиссов. Здесь перемешаны остатки индейских цивилизаций и колониальных империй. Миллионов африканцев, привезённых в цепях, и волн поздних мигрантов. Прежняя иерархия и стратификация никуда не делась и сегодня: власть и богатство у потомков европейских элит-креолов, бедность и маргинальность — у индейцев и афро-латиноамериканцев (метисов). Это социальный фундамент региона сегодня. Не изменилось практически ничего. Государства здесь исторически слабые, строго персоналистские. Каудильо меняли друг друга, военные хунты — гражданские правительства, революции — контрреволюции. Штаты десятилетиями вмешивались, поддерживая «своих» и свергая «чужих». В итоге институты остаются слабыми, а привычка решать проблемы силой укоренилась на всех уровнях — и в политике, и в уличных разборках. Даже «левый поворот» (он же «розовый прилив») 2000-х перераспределил нефтяные деньги, но не сломал логику архаичного патернализма и коррупции. Индеец Моралес и метис Чавес, взяв власть, стали в итоге теми, с кем обещали вести беспощадную борьбу. На этом фоне картели — не чужеродное тело, а естественный продукт системы. Они заполнили пустоту, где государство провалилось: с бедностью, безопасностью, экономикой. Начав как наркоторговцы, сегодня картели превратились в гибридные сетецентрические структуры — с армиями, финансами, социальными программами и контролем территорий. Где-то они платят за похороны и школы, где-то раздают еду, где-то осуществляют правосудие. Жестоко, но часто эффективнее официальной власти. И вот в этот запутанный узел предлагается врезать «томагавками» и группой «Дельта». Объявить картели террористами (что Трамп и сделал в начале 2025 года, обозначив Синалоа, Халиско и другие как FTO), расширить операции — от морских ударов к наземным. В январе 2026 Трамп прямо заявил: США начнут «бить по суше», потому что «картели правят Мексикой». Мексиканский президент Шейнбаум ответила: суверенитет нерушим, вмешательство недопустимо, но сотрудничество возможно — каждый на своей территории. Но Трамп сейчас на волне эйфории, что ему какой-то мексиканский президент? Это кино уже показывали и не раз. Мексика с середины 2000-х живёт в режиме «войны с наркотиками» — 460 тысяч убитых с 2006 года, сотни тысяч пропавших без вести. Картели не исчезли: силовое давление их только дробит. Старые монстры рушатся, на их месте плодятся новые — мельче, хаотичнее, и еще более жестокие. То же в Эквадоре: после жёсткого подавления банд в 2024–2025 насилие взлетело до рекорда — страна стала самой жестокой по уровню насилия в Латинской Америке. Есть и другой момент, о котором в Вашингтоне говорить не любят. Основной спрос на наркотики — в США. Деньги — там же. Оружие, которым картели вооружены до зубов, — оттуда. Пока этот треугольник остаётся нетронутым, любые удары по югу — это шумно, эффектно и совершенно бесполезно. Латинская Америка — не «банановая республика» и не зона для чужих экспериментов. Это регион, десятилетиями живущий с последствиями внешнего давления, внутреннего неравенства и очень слабых институтов. Простые решения здесь не работают. Они лишь множат кровь, озлобление и поводы для следующего «решительного» удара. Проблема не в том, что регион слишком сложен. Проблема в том, что его снова пытаются упростить. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

«Куба полностью зависит от Венесуэлы в плане денег и нефти. Так что я не знаю, что Куба будет делать. Думаю, Куба падет», — заявил Трамп в сегодняшнем интервью. Очень упрощенный взгляд. Это как минимум. Куба не зависит от Венесуэлы, впрочем, как и от любого иного внешнего источника, хотя переживет утрату каждого из них очень болезненно. Но однозначно то, что Куба очень сильно зависит от собственной модели развития, здесь и заключается основная проблема главного американского раздражителя в регионе. Кубинский социализм утратил внутренний драйв, как и иранская революция. И существует по инерции. Ужасы колониального прошлого, которые привели к кубинской революции, уже стали легендами, а сама революция перестала генерировать то, что можно называть успехом. Она застыла. Собственно, сегодня кубинская власть держится только на инерции и решает внутренние противоречия одним образом - «стравливает» нелояльных за пределы Кубы. Миллион мигрантов за пять лет - для Кубы это очень много. А если добавить к ним предыдущую эмиграцию - то можно сказать, что Куба потеряла почти половину своего населения. Потеря человеческого капитала всегда невосполнима, его не купишь, его можно только создать. В итоге получается картина: имеющихся у Кубы возможностей недостаточно для развития, но и обвалиться она тоже не может, устраняя причины для такого обвала. Поэтому и стагнация. Это и есть основная причина всех кубинских проблем — ее руководство и ее народ, возможно, и хотели бы перемен, но боятся их, так как любые перемены означают конец стагнации, которая внешне выглядит как стабильность. Трамп считает, что Куба не выживет без помощи Венесуэлы, но забывает, что Куба пережила и СССР, и Чавеса. Переживет и Мадуро. Вопрос в другом — какой ценой. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

300 тыс в месяц — доход новичка в крипте. Согласитесь, звучит смешно 😑 Для незнающих людей, — да. Но этого можно добиться и за пару недель, если не идти путем своих ошибок, а повторять только правильные действия за профессионалом. Работа не сложная. Достаточно интернета и смартфона. Справится даже ваша бабушка🤣, если она читает Биржевой разгон Это канал трейдера, который начинал с 30 тыс, а сейчас зарабатывает по 5 млн чистыми в месяц. И тратит на это 3-4 часа в день. 9 минут чтения в сутки + 4 недели активной практики = 300+ тыс. дохода в месяц 👉 Ссылка для входа: https://t.me/+2zDY9g5dV_8wNmEy

Тень Ирана. Россия и исчезающее пространство союзов Если смотреть на Иран из Москвы, важно не только то, что там происходит, но и как это происходит. Не взрывом, не обрушением, не эффектным падением режима — а медленным изменением траектории. Именно такие изменения для России опаснее всего. Российская проблема последних лет — не в том, что мир стал враждебным. Мир всегда был недружелюбен к слабым. Проблема в другом: мир стал равнодушным. И союзники — тоже. Еще несколько лет назад Кремль мог говорить о «блоке сопротивления», о незападном мире, о странах, которые «понимают Россию». Сегодня этот язык звучит все более глухо. Союзы не рвутся с треском — они просто истончаются, как ткань, которую слишком долго носили. Для авторитарного режима союз — это не только военная или экономическая выгода. Это подтверждение смысла собственного курса. Доказательство того, что ставка оправдана, что путь выбран верно, что история на твоей стороне. Когда союзники начинают исчезать, это бьет не по фронту и не по бюджету. Это бьет по уверенности элит. По их готовности терпеть санкции, изоляцию, риск. Потому что терпят не ради абстрактного величия, а ради участия в сильном проекте. И этот проект постепенно теряет очертания. Россия не осталась без партнеров в один момент. Это происходило шаг за шагом. Кто-то стал осторожнее. Кто-то предпочел нейтралитет. Кто-то начал дистанцироваться, сохраняя формальные улыбки. Африка, Латинская Америка, Центральная Азия — везде процесс выглядел по-разному, но итог схожий: Россия перестала быть точкой притяжения. Даже там, где она сохраняет присутствие, это все чаще присутствие по инерции, а не по убеждению. На этом фоне Иран долго оставался исключением. Не клиентом, не младшим партнером, а зеркалом. Страной с похожей судьбой, похожими санкциями, похожей риторикой сопротивления. Именно поэтому возможная смена иранского позиционирования — даже без краха режима — становится для Москвы болезненным сигналом. Если Иран перестанет быть идеологическим союзником и начнёт говорить языком разрядки, прагматики, выживания государства, Россия остается одна в своем мессианском нарративе. Это не разрыв. Это хуже. Это расхождение траекторий. Остается Китай. Но Китай — это не союз в привычном смысле. Это вертикаль. Китай не разделяет риски России и не связывает с ней свою судьбу. Он не спорит, не критикует, не предает — он просто считает. И в этих расчетах Россия — ресурс, рынок, буфер, но не равный партнер. Такое «партнерство» не компенсирует потерю союзов. Оно лишь подчеркивает асимметрию. И для режима, привыкшего мыслить себя центром силы, это особенно болезненно. Сунь-Цзы писал, что высшая форма победы — разрушить замыслы противника и разорвать его союзы. Именно это и происходит с Россией — без войны, без ультиматумов, без формальных поражений. Не потому что Запад оказался всесилен. А потому что российская стратегия оказалась слишком жесткой для гибкого мира. Она требовала лояльности там, где мир давно перешел на язык временных интересов. И в этом смысле возможная «тихая разрядка» в Иране становится символом. Если даже он — давний партнер по сопротивлению — начинает искать выход из идеологического тупика, то Россия остается единственной, кто продолжает жить в логике осажденной крепости. Россия сегодня не проигрывает. Вообще дихотомия «победа/поражение» - она не для подобных ситуаций, в рамках этих определений понять происходящее невозможно. Но она остается без пространства, в котором ее курс имел бы опору. Союзы не рушатся — они просто больше не держат. И если Иран действительно сделает шаг в сторону управляемого выживания, а не вечной конфронтации, это станет не ударом, а зеркалом. В котором российский режим увидит самое неприятное: мир идет дальше, а он — остается. Один. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»

Иран. Январь 2026 (2) Для России такой Иран — плохая новость. Даже если нефть временно подорожает. Потому что опаснее разрушенного союзника — союзник, который больше не нуждается в союзе. Иран, ищущий разрядки и возвращения в мировую экономику, автоматически отодвигает Москву на обочину своих интересов. Не из враждебности, а из прагматики. Настоящий хаос возможен. Но он не вырастает сам по себе. Для него нужно совпадение: внезапная смерть Хаменеи, сильный внешний удар и раскол внутри силового ядра. Без этого Иран, скорее всего, будет меняться медленно, болезненно и противоречиво — но даже в этом случае, скорее всего, не взорвется. История Ирана после января 2026 года — это не история падения и не история освобождения. Это история о том, как страна, слишком большая для революции и слишком уставшая для идеологии, начинает жить в режиме осторожного выживания. А такие истории, как правило, пишутся не громкими датами, а долгими, медленными годами. Иногда мучительно долгими. В любом случае пока нет никаких предпосылок предполагать возникновения «Иранской весны», что бы под этим ни понималось. Иран — это страна с древней традицией государственности, это не собранные по лоскутам арабские страны, до сих пор не очень понимающие свою идентичность. Поэтому его сюжеты будут очень сильно отличаться (во всяком случае структурно и содержательно) от недавних событий в арабском мире. Хотя внешне могут быть и совпадения. Почему бы и нет. Протесты продолжают нарастать, и это плохой сигнал для режима. Но будет крайне неверно ассоциировать нынешний режим со страной. ✅|Закрытый канал ✅| Канал «Книги»